Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.barikko.net.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Тимур Сидоров. Желаем Вам приятного чтения!

    Аннотация Алессандро Барикко, один из самых популярных и загадочных европейских писателей наших дней, пересказывает на свои лад гомеровскую «Илиаду» – может быть, величайший и мировых литературных памятников всех времен. «Иллиада для Баррико становится гимном войне, исполненным тем не менее неизменным стремлением к миру. Античный текст ценен для него именно потому, что способен пролить свет на загадки современной цивилизации. По признанию самою автора, он пытается «построить из гомеровских кирпичей более плотную стену» Избрав форму живого субъективного повествования, Баррико не отказывает себе в праве смело вторгнуться в созданную Гомером сложнеишую повествовательную конструкцию. Он переосмысливает заново древний сюжет о Троянской войне и отваживается проговаривать вслух оттенки смыслов, которые почти три тысячелетия оставались спрятанными между строк «Илиады».

    Предисловие Несколько слов о том, как родилась эта книга. Какое то время назад у меня возникла мысль устроить публичное чтение «Илиады». Найдя компании, готовые осуществить постановку (Romaeuropa Festival, к которой присоединились Torini Settembre Musica и Musica per Roma), я очень быстро понял, что читать гомеровскую поэму в ее первозданном виде невозможно: для этого понадобятся, как минимум, сорок часов времени и весьма терпеливая аудитория. И тогда я решил внести изменения в текст, приспосабливая его к поставленной мною цели. И прежде всего нужно было определиться с переводом. Среди большого количества авторитетных переводов «Илиады» на итальянский язык я выбрал прозаическое переложение Марии Грации Чани, стилистически близкое моему собственному восприятию. А затем принялся вносить в него свои собственные изменения. Я начал с сокращения текста, иначе чтение растянулось бы на неприемлемую для современной публики длину. Почти никогда не выбрасывая сцены целиком, я ограничивался, насколько это было возможно, удалением повторов, которых в «Илиаде» великое множество, отчего текст становился немного лаконичнее. Я старался никогда не опускаться до простого пересказа, но создавать более сжатые эпизоды из оригинальных разделов поэмы. Поэтому из гомеровских кирпичей мне удалось построить более плотную стену. Повторяю, я не сокращал целые сцены, но сделал из этого принципа намеренное исключение изъял из текста все эпизоды, где появляются боги. Как известно, в «Илиаде» боги довольно часто вмешиваются в происходящее, управляя им и предрешая исход войны. Но для современного восприятия они оказываются, пожалуй, наиболее чуждым элементом, из за которого постоянно прерывается рассказ и замедляется развитие событий, иногда невероятно стремительное. Разумеется, я бы никогда не сократил эти сцены, если бы был уверен в их необходимости. Но, к сожалению, такой уверенности у меня не было. Как только мы выносим богов за скобки, в «Илиаде» проявляется прочная мирская основа. В гомеровском тексте человеческий поступок всегда следует за божественным деянием, дублируя его и спуская, так сказать, на землю. Несмотря на то что в «Илиаде» божественный промысел стоит за любым, даже самым пустяковым происшествием, в ней в то же время ощущается стремление объяснить действия героев их собственной волей. А значит, если мы удалим из текста богов, останется не столько осиротевший и необъяснимый мир, сколько человеческая история, где люди проживают свою судьбу так, как будто разгадывают зашифрованное послание при помощи секретного кода, почти полностью им известного. В конце концов, выбросить богов из «Илиады» – быть может, и не самый удачный ход для понимания гомеровской цивилизации, но, как мне кажется, отличный способ возвращения этой истории на орбиту современных повествований. Как говорил Лукач, роман – это эпопея о мире без богов. Следующее направление моей работы касается стиля. Уже Чани в своем переводе использует живой итальянский язык, а не язык ученых. Я попытался продвинуться на этом пути еще дальше. Что касается лексики, то я постарался исключить из текста все архаизмы, затемняющие смысл сказанного. Кроме того, мне хотелось найти ритм, соответствующий описываемым событиям, то стремительно несущимся вперед, то, наоборот, замедляющим свой ход. Я уверен: мы можем воспринять такой древний текст, только переложив произведение на понятную нам музыку. Наиболее очевидно, хотя, на мой взгляд, менее существенно, третье отличие моего текста от первоисточника. Я сделал рассказ субъективным. Выбрав нескольких персонажей «Илиады», я заставил их рассказывать историю от первого лица и заменил ими постороннего рассказчика – Гомера. Это чисто технический прием, например, фраза: «Отец взял дочь на руки», – в моем тексте звучит так «Отец взял меня на руки». Применение его продиктовано тем, что данный текст предназначен для чтения со сцены: наделение персонажа даже скупыми индивидуальными чертами спасает его в глазах аудитории от скучной безликости. Современной публике гораздо проще воспринимать рассказ от лица человека, пережившего излагаемые события. И разумеется, я не устоял перед соблазном дописать немного от себя. В печатном издании мои добавления к тексту выделены курсивом, чтобы гомеровское полотно и мои вставки не слились воедино. Мои части похожи скорее на стальные и стеклянные элементы отреставрированного готического фасада. В количественном отношении мои вмешательства составляют минимальный процент текста. В большинстве случаев они проговаривают те оттенки смыслов, которые в «Илиаде» не звучат открыто, но спрятаны между строк. Иногда они представляют собой отрывки той же самой истории, переработанной позднее Аполлодором, Еврипидом и Филостратом. Самым ярким примером и в то же время исключением является последняя глава «Демодок». Как известно, «Илиада» заканчивается смертью Гектора и возвращением его тела Приаму, там нет ни слова о деревянном коне и падении Трои. Принимая во внимание собственную цель – публичное чтение, я счел неправильным оборвать историю этой знаменитой войны, не рассказав ее до конца. Поэтому я взял отрывок из «Одиссеи» (песнь восьмая, на пиру у царя феаков старый аэд Демодок воспевает в присутствии Одиссея падение Трои) и вставил в него несколько эпизодов из не лишенной постгомеровской изысканности книги Трифиодора «Взятие Илиона» (примерно VI в. н.э.). И последнее замечание. В «Илиаде» упоминается огромное количество имен, некоторые известны всем, другие встречаются по одному разу. Я пытался объяснить актерам: имена не являются чем то скучным, что надо выкинуть из текста, громко ругаясь, имена – это звуки вечности, заслуживающие уважения и по своему ласкающие слух. Я бы хотел, чтобы, читая эту книгу в одиночестве про себя, вы также насладились ими. В работе, которую я попытался описать в этом маленьком предисловии, мне оказали бесценную помощь три человека, и сейчас мне хочется поблагодарить их. Возможно, я бы до сих пор мучился выбором между «Илиадой» и «Моби Диком», если бы Моника Вот с присущим ей несравненным оптимизмом не решила, что сначала я сделаю «Илиаду», а потом займусь «Моби Диком». Всем, что я узнал в последнее время об «Илиаде», я полностью обязан Марии Грации Чани: она помогала мне в этом необычном начинании с отзывчивостью, на которую я не смел рассчитывать. И наконец, огромное спасибо Паоле Лагосси – моему редактору, а также учителю и другу. Июль, 2004

    Хрисеида

    Все началось в тот кровавый день. Осада Трои длилась уже девять лет: нуждаясь в провианте, скоте и женщинах, ахейцы нередко покидали лагерь и совершали набеги на окрестные города. Очередь дошла и до моего города – Фив . Они забрали все, что нашли, и погрузили на свои корабли. Меня захватили вместе с другими женщинами. Я была красива: когда в лагере ахейские цари делили добычу, меня заметил Агамемнон и захотел забрать к себе. Верховный царь ахейцев привел меня к себе в шатер, на свое ложе. На родине его ждала любимая жена – Клитемнестра. Но в тот день он увидел меня и захотел забрать к себе. Несколько дней спустя в лагерь пришел мой отец. Его звали Хрис, и был он жрецом Аполлона. Он был стар. Он привез блистательные дары и умолял ахейцев отпустить меня. Я уже сказала: он был стариком и жрецом Аполлона. Все ахейские вожди, увидев и выслушав его, криком изъявили согласие принять выкуп и почтить благородного старца, пришедшего к ним с мольбой. Только одному из них это было не по сердцу: Агамемнону. Он встал и обрушился на отца с угрозами: – Удались, старец, чтобы больше тебя я не видел! Я не дам твоей дочери свободы, она состарится в Аргосе, в моем доме, вдали от родины, работая за ткацким станком и разделяя со мной ложе. А теперь прочь, пока цел! Отец в страхе покорился. Безмолвный ушел он на берег, и море поглотило шаги его. А потом, неожиданно, смерть и горе обрушились на ахейское войско. Девять дней смертоносные стрелы летели в людей и животных, и погребальные костры пылали непрестанно. На десятый день Ахиллес созвал ахеян на собранье: – Если пойдет так и дальше, нам придется, спасаясь от смерти, поднять паруса и вернуться домой. Попросим пророка, гадателя снов иль жреца поведать нам, какова же причина несчастья, растолковать, как избегнуть этой невзгоды. Тогда поднялся Калхас, верховный птицегадатель. Ведал он все, что минуло, что есть и что будет. Он был настоящий мудрец. – Ты желаешь знать причину пагубы, Ахиллес, и я возвещу ее вам. Но поклянись, что готов защищать меня: слова мои могут прогневать владыку ахейцев. Я трепещу за свою жизнь, поклянись за меня заступиться. Ахиллес приказал ему ничего не бояться и говорить все, что знает, без утайки: – Покуда я жив, никто из ахейцев рук на тебя не подымет. Никто. Даже сам Агамемнон. И тогда пророк дерзнул произнести: – Обидев старца, накликали мы беду на себя. Агамемнон выкуп отверг и не отпустил Хрисеиду – это стало причиной несчастья. Ныне ж возможно прекратить мор, лишь вернув Хрису черноокую дочь, доколе не поздно. Сказав так, Калхас сел. Тут поднялся Агамемнон, сердце в груди его полнилось злобой, глаза светились как пламень. С ненавистью глянул он на Калхаса и бросил: – Бед предвещатель! Вести доброй от тебя не дождешься! Вечно пророчишь мне беды! Вздумал отнять у меня Хрисеиду, что желаннее мне и жены, Клитемнестры. Она не уступит Клитемнестре ничем: ни красой, ни умом, ни делами. Я должен вернуть ее? Я сделаю это, но лишь потому, что хочу спасти свое войско. Возвращаю ее, коли так суждено, но вы приготовьте мне немедля замену: будет нечестно, если один только я из ахейцев останусь без доли добычи. Я хочу для себя дара другого. Тут Ахиллес отвечал: – Где мы возьмем тебе дар, Агамемнон? Всю добычу уже поделили, забирать у народа то, что было дано, не годится. Верни Хрисеиду, а, взяв Трою, мы заплатим тебе многократно. Агамемнон покачал головой: – Ты не обманешь меня, Ахиллес. Хочешь своею добычей владеть, а меня без награды оставить? Нет уж! Девушку я отпущу, но потом заберу ту, что понравится мне у тебя, Аякса, или у Одиссея. Гневно взглянул на него Ахиллес: – Человек ты бесстыдный и алчный! И ты хочешь, чтобы шли за тобою данайцы! Я пришел биться с троянцами не за себя, предо мною они не виновны: не уводили моих лошадей и быков, не жгли моего урожая. Нас разделяют горы, покрытые лесом, и шумливое море. Я здесь защищаю твою честь, бессовестный, – твою и Менелая! Тебе же, скотина, морда собачья, на это плевать, ты грозишь, что награду мою ты отнимешь. Нет уж, возвращаюсь домой, оскорбленья твои я терпеть не желаю, добывая тебе в сраженьях богатства. На то Агамемнон ответил: – Что же, беги, если хочешь, тебя не прошу я остаться. Другие окажут мне честь, сражаясь бок о бок со мной. Ты мне ненавистен: ты любишь вражду, и раздоры, и битвы. Ты силен, это правда, но не твоя то заслуга! Беги себе царствовать дома – это меня не заботит, и гнева я твоего не боюсь. Напротив, скажу тебе так я возвращу Хрисеиду отцу на моем корабле с моею дружиной. Сам же я уведу из стана твоего Брисеиду прекрасную, добычу твою, чтобы знал ты, насколько власть моя больше твоей, и чтобы каждый страшился себя мне ровней считать. Так он сказал. И Ахиллесу стало горько – так, что он выхватил меч и пронзил бы им Агамемнона, если бы в последний миг не обуздал свою злобу, стиснув руку на серебряной рукояти меча. Сурово глядя на Агамемнона, сын Пелея принялся осыпать его бранью: – Презренный, с песьими взорами, с сердцем оленя! Клянусь своим скипетром, что ахейцы еще обо мне пожалеют. Ты же, горько страдая, не сможешь помочь им. Вспомнишь, терзаемый совестью, как обидел ахейца храбрейшего. Время такое придет, Агамемнон. Клянусь. Сказав так, он бросил на землю свой скипетр, изукрашенный золотыми гвоздями. Когда собравшиеся разошлись, Агамемнон спустил на воду один из своих кораблей и назначил двадцать гребцов, во главе их поставив многоумного Одиссея. Затем пришел ко мне, взял за руку и проводил на корабль. – Прекрасная Хрисеида, – сказал он и разрешил мне вернуться домой, к отцу. Сам же остался на берегу глядеть, как удаляется судно. Когда корабль исчез за горизонтом, Агамемнон призвал верных оруженосцев и повелел им пойти в стан Ахиллеса и, взяв за руки, привести к нему Брисеиду. Он сказал им: – Если же Ахиллес не отдаст ее, возвестите ему, что я сам приду и будет ему много хуже. С тяжелым сердцем оруженосцы, Талфибий и Эврибат направились вдоль берега моря к лагерю мирмидонцев . Они нашли Ахиллеса сидящим неподалеку от своего жилья и черных кораблей. Оруженосцы остановились в безмолвии, полные почтительного страха перед владыкой. И тогда заговорил он сам: – Подойдите ближе. Вы ни в чем не виновны передо мной, но лишь Агамемнон. Подойдите же ближе, не бойтесь. Затем он позвал Патрокла и попросил его привести Брисеиду и передать ее оруженосцам. – Будьте моими свидетелями: Агамемнон – безумец. Он не думает о грядущем, не думает, что настанет однажды нужда и во мне для защиты ахейцев и их кораблей, его не заботит ни прошлое, ни будущее. Будьте моими свидетелями: Агамемнон – безумец. Оруженосцы пустились в обратный путь, по тропинке между вытянутыми на берег быстроходными судами ахейцев. За ними ступала прекрасная Брисеида с печалью на сердце. Ахиллес глядел, как они удаляются. А затем ушел и, сев в одиночестве на берегу седой пучины, разрыдался перед бескрайними просторами. Он был великим воином, грозой троянцев, но, как дитя, в слезах воззвал к своей матери. И тогда она вышла из бездны морской и села близ сына, нежно лаская его, называя по имени и говоря: – Сын мой, на что я, злосчастная мать, тебя породила на свет? Век твой будет короток, хоть бы ты прожил его без слез и печалей… – Ты в силах за меня заступиться? Помочь мне? – спросил Ахиллес. Мать ответила так: – Послушай, оставайся здесь, у судов, и не ходи больше в бой. Будь тверд в своем гневе и смиряй жажду войны. Помни: настанет час и ахейцы почтят тебя великими дарами, втрое заплатят тебе за обиду. Она скрылась, и Ахиллес остался один: душу его переполнял гнев на несправедливость, а сердце сжималось от тоски по неистовству боя, Я снова увидела свой город, когда корабль под управлением Одиссея достиг гавани нашего города. Дружина спустила паруса и на веслах пригнала судно к причалу. Бросили якорь и привязали канаты. После того как вывели жертвенных животных, Одиссей взял меня за руку и помог спуститься на берег. Он проводил меня к алтарю Аполлона, где ожидал нас мой отец со слезами счастья. Одиссей отдал меня в объятья отца. Многоумный Лаэртид провел ночь со своими людьми подле корабля. На заре они подняли паруса и отплыли. Я видела, как судно легко бежит по бурлящим вокруг киля волнам. Видела, как корабль исчез за горизонтом. Вы можете представить себе, какой стала моя жизнь? Часто мне снятся пламя пожара, оружие, сокровища и молодые герои. И всегда одно и то же место на берегу моря Там пахнет кровью и мужчинами. Там я живу: владыка царей губит свою жизнь и свой народ ради меня: ради моей красоты и прелести. Но, проснувшись, рядом с собой я вижу моего отца. Он утешает меня и говорит: все кончено, дочь моя. Спи. Все кончено.

    Терсит

    Меня знали все. Косоглазый и хромоногий, я был безобразнейшим из ахейцев: мои горбатые плечи сходились на груди, а вытянутая вверх голова покрыта была редким пухом. Я прославился тем, что дерзил царям, всем царям без разбора, ахейцы мои речи слушали и смеялись. Из за этого ахейским царям я был ненавистен. Я хочу рассказать, что узнал, и вы поймете все то, что я понял: война – это страсть стариков, посылающих в бой молодых. Агамемнон почивал у себя в шатре. И вдруг ему показалось, что он слышит голос Нестора – старейшего и мудрейшего из нас, более всех чтимого. Этот голос сказал: – Агамемнон, сын Атрея, как можешь ты спать? Подобает ли проводить ночи во сне мужу, коему вверено столько воинов и столько забот? Агамемнон не раскрыл глаз. Он решил, что ему все это снится. Тогда голос приблизился и произнес: – Внимай же, я принес весть от Зевса, что печется о тебе и с небес. Веди в бой ахейцев – ныне завоюешь ты Трою. Все боги на твоей стороне, а врагам угрожает погибель. Не забудь моих слов, когда сладкий сон удалится. Не забудь веление Зевса, проснувшись. И голос исчез. Агамемнон открыл глаза. Он не видел, как старец Нестор бесшумно выскальзывает из шатра. И подумал, что это сон, сулящий победу. Он поднялся, оделся в мягкий, новый, прекрасный хитон, сверху набросил широкий плащ. Он обулся в самые красивые сандалии, перекинул через плечо ремень, на котором висел меч, украшенный серебряными гвоздями, и, взяв в руку скипетр своих предков, двинулся к ахейским судам, пока Эос возвещала Зевсу и другим бессмертным о начале нового дня. Агамемнон приказал звонкоголосым вестникам созывать данайцев, сам же, пока все собирались, держал совет со старейшинами. Он рассказал им свой сон, а потом произнес – Сегодня, вооружив ахейцев, мы поведем их в битву. Но прежде я желаю испытать их словами, – естьу меня на то право. Я скажу им, что решил вернуться домой и закончить войну. Вы же станете убеждать их остаться и продолжить осаду Трои. Я желаю видеть, что будет. В молчанье сидели старейшины, не зная, что думать. Затем поднялся старец Нестор, именно он: – Друзья, вожди и цари ахейцев, если бы кто то другой нам рассказал о подобном, мы бы сочли это ложью. Но сон сей увидел тот, кто слывет лучшим среди ахейцев. Так пойдемте, друзья, готовиться к бою! Произнесши эти слова, он поднялся и первым покинул совет старейшин. Остальные же, видя, как Нестор уходит, тоже встали и, будто овцы за пастырем, пошли созывать своих воинов. Как пчелы из горных пещер вылетают роями и вьются, нависая гроздьями над весенними цветами, так и ахейцы толпами устремлялись от своих кораблей и шатров по берегу моря к месту собранья. Земля застонала у них под ногами, и поднялся великий шум. Девять глашатаев, надрываясь, убеждали воинов слушать царей. Едва лишь народ расселся и говор унялся, как встал Агамемнон. В одной руке он держал скипетр, изготовленный некогда Гефестом. Гефест подарил его Зевсу Крониду, а Зевс – быстроногому вестнику Гермесу, Гермес – укротителю коней Пелопсу, а Пелопс – владыке народов Атрею. Атрей, умирая, его передал богатому стадами брату Фиесту, от него же скипетр получил Агамемнон, вместе с властью над Аргосом и бесчисленными островами. Сжав скипетр, знак своей власти, он заговорил: – Герои данайские, слуги Ареса, Зевс погубитель обрек меня на тяжкие муки. Прежде он дал мне знаменье, что я вернусь на родину, сокрушив крепкостенную Трою, а ныне велит мне, погубившему столько народа, бесславно бежать в Аргос. Стыд, друзья мои: такой народ, такое войско сражается с маленькой ратью, и конца этой войне не видать. Нас в десять раз больше, чем троянцев. Но у них доблестные союзники из других городов, они то и не дают нам взять Илион. Девять лет миновало. Дома ждут нас супруги, и дети ждут нас дома. Дерево наших судов гниет, канаты истлели. Внемлите же мне: поспешим к кораблям и вернемся домой. Мы не возьмем Илиона. Так говорил он, и взволновались наши сердца. Собранье заколыхалось, как колышутся волны в бурю или обширная нива во время грозы. И я увидел, как люди с воплями радости помчались к своим кораблям, поднимая огромное облако пыли. Они убеждали друг друга захватывать корабли и спускать на широкое море, очищали рвы, вынимали подпоры из под килей, и крики жаждущих вернуться домой возносились до неба. И в это мгновенье я увидел многоумного Одиссея. Он стоял неподвижно. Он не пошел к кораблям. Печаль терзала сердце его. Внезапно, сбросив плащ, он ринулся к Агамемнону и, взяв из его рук скипетр, молча побежал к кораблям. Каждому из вождей, что попадался навстречу, он кричал: – Остановись! Забыл ты, что нам говорил Агамемнон? Он их испытает, а после жестоко накажет. Остановись сам, и остановятся воины! Он бил пробегающих воинов скипетром: – Стойте, безумцы! Сядьте, несчастные трусы, взгляните на ваших царей, учитесь у них. Наконец ему удалось подчинить их. От кораблей и шатров ахейцы устремились обратно на место народных собраний с шумом, подобным звуку морского прибоя. И тут я решил, что пора мне сказать свое слово. Там, перед всеми, в тот день я пронзительно закричал: – Эй, Агамемнон, чем ты еще недоволен? На что ты сетуешь? Твой шатер полон золота, меди и пленниц – тех самых, что ты выбираешь, когда мы их приводим к тебе, разорив города. Жаждешь еще золота, что принесут троянские старцы как выкуп за своих сыновей, захваченных нами в бою? Или желаешь новой рабыни, чтобы делила ложе с тобой и принадлежала тебе одному? Нет, это несправедливо, если царь ведет данайцев на смерть. Друзья, не будьте трусами, отплывем же домой, а его оставим под Троей услаждаться чужою добычей, пусть посмотрит, полезны мы были ему или нет. Он оскорбил Ахиллеса, несравненно храбрейшего мужа. Он отнял его награду. Если бы Ахиллес воспылал по настоящему гневом, эта обида была бы последней из тех, что нанес Агамемнон. Ахейцы слушали меня. Многие из них затаили злобу на Агамемнона за тот спор с Ахиллесом. Итак, они слушали меня. Агамемнон молчал. Но Одиссей подошел ко мне и сказал: – Громко болтаешь, но речи твои безумны. Из всех пришедших под Трою ты самый презренный, Терсит. Ты дерзаешь оскорблять Агамемнона, вождя и владыку народов, лишь потому, что ахейцы дают ему большую долю добычи. Но я говорю и в том клянусь тебе: если когда нибудь вновь я услышу твои безрассудные речи, то, схватив тебя, я сорву твои одеяния: хитон, плащ и все остальное и, жестоко избив, голым, в слезах, погоню к кораблям. И он принялся бить меня скипетром по плечам и спине. Я согнулся под его ударами. Густая кровь залила плащ, и я разрыдался от боли и унижения. В страхе я опустился на землю и стал вытирать слезы, а все вокруг надо мной насмехались. Тогда Одиссей поднял скипетр и, повернувшись к Агамемнону, заговорил громким голосом, чтобы его слышали все: – Сын Атрея, ахейцы тебе готовят позор. Они обещали тебе разрушить крепкостенную Трою, а сами рыдают, как дети, как вдовицы, и просят лишь возвращенья домой. Нет, не могу я на это роптать, ведь минуло девять лет, как мы здесь, мы томимся по милым супругам. Но, мужи ахейские, стыд нам – сражаться столь долго и домой возвратиться ни с чем. Потерпите, друзья! Вспомните день, когда мы собирались в Авлиде, готовя гибель Приаму и Трое! Вы помните, что там случилось? У ключа под красивым, светлым платаном мы приносили жертвы богам. И вдруг кровавый, страшный для взора дракон – создание Зевса, появился из под алтаря и устремился вверх по стволу. Там таилось гнездо воробьев, и дракон пожрал всех, кто в нем был: восемь птенчиков и мать их девятой. И тотчас же обратился в камень. Мы безмолвно дивились увиденному. Но Калхас, вы помните речи Калхаса? «Этим знамением Зевс предрекает нам бессмертную славу. Змий убил восемь птенцов и мать их девятой, значит, нам сражаться с троянцами девять лет. Но на десятый год мы возьмем этот широкоуличный город». Так он сказал нам. И вы видите, как предсказанье сбывается у вас на глазах. Послушайте меня, славные воины ахейцы. Не бегите. Останьтесь здесь. И мы возьмем великий город Приама. Громким криком ответили ахейцы, и корабли ужасающе вторили их шумному восторгу. В этот самый момент Нестор, мудрец, снова взял слово: – Агамемнон, веди нас в бой с неукротимой волей, как прежде. Никто не засобирается в обратный путь, пока не овладеет женой троянца и не отомстит за боль от похищения Елены. А если какой нибудь трус решит вернуться домой, смерть настигнет его раньше, чем он успеет добежать до своего корабля. В тишине все слушали Нестора. Старики… Агамемнон едва не преклонил колено: – И снова, старец, ты говоришь мудро. – А потом посмотрел на нас и приказал: – Идите готовьтесь: сегодня сраженье. Поешьте, пусть каждый отточит копье, почистит щит, покормит коня, проверит колесницу. Весь день мы проведем в бою, и только ночь разнимет пылких воинов. Ваша грудь взмокнет от пота под все покрывающим щитом, а рука обессилит, бросая копье. Но любого, кто рискнет покинуть поле боя и укрыться подле кораблей, настигнет смерть. Громко в ответ закричали ахейцы и рассеялись между судов. Все пошли готовиться к бою: кто то есть, кто то оттачивать копья, кто то молиться. Кто то приносить жертвы богам, моля уберечь себя от смерти. Вскоре цари, потомки Зевса, начали строить войско в отряды и, бегая между рядов, побуждать к отправлению. И неожиданно сраженье показалось нам слаще дома. Мы шли в своих бронзовых доспехах, и казалось, пожар занимался в лесу, издалека было видно, как блестят наши шлемы на солнце. Подобно огромной стае птиц, которая, опустившись с неба, шумно садится, хлопая крыльями, на большой луг, мы заполнили собой долину Скамандра. Земля страшно гудела под топотом ног и копыт. Мы остановились у реки перед Троей. Тысячи воинов, как весенние цветы, усеяли долину. Мы все хотели одного: кровавого боя. Гектор и его союзники, чужеземные вожди, приказали своим людям вооружиться и вывели их из города – пеших и конных: страшный шум докатился до нас. Мы видели, как они поднимаются на одиноко вознесшийся посреди долины холм, называемый Ватиея, и строятся по приказу своих предводителей. Мы видели, что они пошли на нас с криком словно птицы, предвещающие в небе смертельную схватку. Мы устремились навстречу, дыша боем, но в безмолвии. Из под наших ног поднялось в воздух плотное облако пыли, что, подобно ночи или туману, покрыло собой все вокруг. Наконец, мы сблизились. И остановились друг против друга. И тут из троянских рядов вышел вперед боговидный Парис с накинутой на плечи шкурой пантеры, с луком за плечами и мечом у бедра. Грозно потрясая зажатыми в руке копьями с медными наконечниками, он вызывал на единоборство ахейских царей. Менелай, едва лишь увидел Париса, вспыхнул радостью, будто голодный лев, нежданно набредший на оленя и готовый пожрать его. Пылая решимостью отомстить обидчику, он быстро соскочил с колесницы на землю с оружием в руках. Парис, заметив его, затрепетал и прянул назад, избегая смерти, словно путник, что при виде дракона в торных ущельях, бледный от ужаса, обращается в бегство. Так и Парис на наших глазах скрылся в толпе троянцев. Но Гектор принялся укорять его: – Несчастный Парис, прельститель и лгун. Или не видишь, что посмешище ты для ахеян? Они то считали тебя настоящим героем, обманувшись твоей красотой. Теперь они знают: ты трус и нет в твоем сердце отваги. Разве не ты, будучи гостем царя Менелая, у него похитил супругу и вернулся с нею из дальней страны, на горе отцу и народу троянскому, но на радость врагам? Отчего же не хочешь теперь сразиться с Менелаем? Ты узнал бы, каков в бою тот, чьей женой ты владеешь. И не помогли бы тебе ни твоя кифара, ни пригожее лицо, ни прекрасные кудри. О, робкий народ мы, троянцы, иначе давно уж в могиле под грудой камней лежал ты – виновник стольких несчастий! И тогда Парис ответил: – Ты вправе ругать меня, Гектор. Сердце в груди твоей непреклонно, как пронзающая дерево секира… Ты осуждаешь мою красоту… Но разве ты отвергаешь дары, коими боги нас награждают? Не дозволено смертному выбирать их. Слушай же: если ты хочешь, чтобы я бился с Менелаем, повели всем успокоиться – и троянцам и ахейцам, а мы станем сражаться за Елену у них на глазах. Кто из нас победит, тот и жену введет в дом, и все сокровища получит. А троянцы и ахейцы заключат мир. Троянцы и впредь пусть владеют плодородными землями Трои, ахейцы же вернутся в Аргос богатый, знаменитый жен красотою. Радость овладела Гектором после этих слов. Он выступил вперед и, подняв копье, дал знак троянцам остановиться. Они повиновались, а мы натянули луки, многие бросили в него камни, но Агамемнон воззвал к нам: – Стойте, друзья, не стреляйте! Гектор намерен говорить речь! И мы тоже остановились. Все умолкли, и Гектор заговорил: – Послушайте! Услышьте, что предлагает Парис, из за коего разгорелась вражда: положите на землю оружие, сам же он один на один сразится с Менелаем. Пусть решится в бою, кто введет в дом Елену и богатства получит. Оба войска сохраняли молчанье. И тогда послышался могучий голос Менелая: – Послушайте и меня, чье сердце сжигает и обида, и жажда отмщенья. Пора вам примириться – довольно бедствий вы претерпели из за вражды между мной и Парисом, ее виновником. Мы сразимся вдвоем, и погибнет тот, кому суждено. А вы примиритесь немедля. Пусть ахейцы представят ягненка для жертвы Зевсу, а троянцы белого агнца и черную овцу – солнцу и земле. И пусть призовут владыку Приама, чтобы сам он клятву принес: его сыновья надменны и вероломны, он же стар, а старцы умеют прозорливо смотреть назад и вперед и соблюдать взаимную пользу. Пусть он придет и клятвой утвердит мир, чтобы никто не дерзнул нарушать то, что сделано именем Зевса. Я слышал его слова и видел, что оба народа преисполнились радостью в чаянии положить конец изнурительной войне. Я видел, как воины спускались с колесниц, снимали доспехи, покрывая землю медным ковром. Никогда еще мир не был так близок. Я обернулся, отыскивая Нестора, мудрого старца Нестора.Я хотел заглянуть ему в глаза. И в его глазах увидеть конец войны, безумие жаждущего битвы и ярость оправдывающего ее.

    Елена

    В тот день я, словно простая служанка, в молчании сидела в своих покоях и ткала полотно, на коем представлены были сраженья троянцев и ахейцев в этой злосчастной войне из за меня. Внезапно вошла Лаодика – прекраснейшая из дочерей Приама, и заговорила – Выйди, Елена, взгляни на чудные деяния троянцев и ахейцев. Недавно сошлись они в долине, пылая жаждой битвы, ныне же молча стоят друг против друга, их щиты лежат на траве, а копья воткнуты в землю… Говорят, что Парис и Менелай будут биться за тебя в поединке и победитель тебя наречет супругой. Лишь только услышала я эти слова, как слезы заструились из моих глаз, ибо охватили меня воспоминания о моем первом супруге, отечестве и родных. Я накрылась блестящим белым покровом и поспешила из дому по прежнему со слезами в глазах. Достигнув башни Скейских ворот, я увидела троянских старцев, с высоты наблюдающих за долиной. Слишком дряхлые для сражений, они сильны были речами, будто цикады на деревьях, чьи голоса разливаются по окрестным рощам. Узрев меня, они т между собой: – Невозможно осуждать сынов Трои и данайцев, что губят себя из за подобной жены. Поистине красотой она подобна богиням. Но сколь она ни прекрасна, пусть возвратится на родину, и погибель не грозит ни нам, ни нашим детям. Так говорили они, не решаясь, однако, поднять на меня взгляд. Лишь Приам обратился ко мне: – Иди сюда, дитя мое, садись ближе ко мне. Передо мной ты невинна. Это боги наслали беду на меня. Подойди, отсюда ты сможешь увидеть первого мужа, родных и друзей… Назови мне имя того величавого мужа. Могучий, он видом похож на царя, хотя и не самый высокий, однако такого прекрасного и такого почтенного глаза мои не видали. Приблизившись, я отвечала ему: – Я и почитаю и страшусь тебя, любезный мой свекр Приам. О, лучше б я встретила горькую смерть, когда решилась последовать за твоим сыном сюда, покинув брачное ложе, малую дочь и бесценных подруг… но так не случилось, и об этом я сокрушаюсь в слезах. Но ты хотел знать имя этого воина… Он – Атрид Агамемнон, мудрый царь и доблестный воин, некогда – о, если бы так продолжалось и ныне! – он был деверем мне, недостойной. Приам продолжал взирать на ахейцев: – А сей воин? Кто он? На целую голову ниже Агамемнона, но в плечах и в груди он пошире. Он ходит по рядам воинов, будто пышный шерстью овен между белорунных овечек. – Это Одиссей, сын Лаэрта, что рожден на скалистой Итаке, мудрый и хитрый. – Истинно так, – отвечал Приам, – я помню его. Некогда он приходил к нам вдвоем с Менелаем, присланный за тобой. Я принимал их в собственном доме. Речь Менелая была беглой, короткой и ясной. Будучи младшим годами, не был он многословен… Одиссей же, когда поднимался говорить речь, сперва стоял тихо, потупив взгляд, будто не знал, что сказать, или был рассержен, или даже безумен. Затем раздавался могучий голос, и казалось, что его слова несутся, как снежная вьюга. Нет, никто не дерзнул бы состязаться с ним в речах и не замечал больше его невысокого роста… После, увидев Аякса, Приам спросил и о нем: – А тот, огромный, могучий, что превосходит всех ростом? Я поведала ему и об Аяксе, и об Идоменее, и о других ахейских вождях. Я узнавала быстрооких ахейцев и могла рассказать о них старцу, желавшему знать все о своих противниках. Но тут появился глашатай Идей и, подойдя к Приаму, возвестил: – Шествуй, сын Лаомедонта: вожди укротителей коней троянцев и меднодоспешных ахейцев тебя призывают выйти на поле сраженья, где они принесут святые клятвы. Парис и Менелай выйдут с длинными копьями один на один сразиться за Елену. Все остальные в знак дружбы дадут священные клятвы. Такие слова произнес он, и Приам ужаснулся, но повелел запрячь лошадей, а когда все было готово, поднялся на колесницу, рядом с ним встал Антенор, и они понеслись через Скейские ворота в поле. Достигнув троянского и ахейского воинств, они прошествовали между ними. Навстречу им поднялись Агамемнон и Одиссей. Вестники представили жертвы для священной клятвы. В большой чаше они смешали вино и окропили руки царей водой. Затем Агамемнон вознес руки к небу и от имени всех помолился Зевсу. – Зевс владыка, великий, преславный, и ты, Солнце всевидящее, Реки, Земля и вы, что в подземной обители караете души клятвопреступников! Будьте свидетели и хранители нашим клятвам. Если Парис поразит Менелая, пусть и Елену удержит, и все сокровища, мы же берег троянский навсегда на судах мореходных покинем. Если Париса убьет Менелай, троянцы вернут нам Елену, богатства и пеню заплатят такую, чтобы память о ней дошла до потомков. Если ж Приам и его сыновья от дани откажутся, я снова стану сражаться, пока не закончится эта война. Так помолившись, он твердой рукой перерезал гортани овнов и положил их, в смертном трепете издыхающих жизнь, на землю. После, черпая кубком из большой чаши, вожди совершили возлияния и помолились богам. И не один из них взывал: – Зевс всемогущий! Если кто то дерзнет нарушить священную клятву, пусть мозг его и детей его по земле разольется, как из чаши вино! Между тем старец Приам, царь и отец, обратился к троянцам и ахейцам: – Я возвращаюсь в мой город, открытый ветрам. Недостанет мне сил смотреть бой моего сына с неистовым Менелаем. Он взошел на колесницу, подле него стал Антенор, и они погнали коней к Илиону. Настало время поединка. Гектор и Одиссей измерили место сражения. Положили в шлем два жребия, потрясли, и Одиссей, не глядя, вытянул имя того, кто будет первым бросать смертоносное копье. Судьба выбрала Париса. Воины расселись вокруг. Я видела, как Парис, мой новый муж, облачился в доспехи: прикрыл ноги поножами с серебряными пряжками, а грудь – панцирем, повесил на плечо бронзовый меч, украшенный серебряными гвоздями, взял огромный тяжелый щит. Я видела, как он надел на голову блестящий шлем и как волновался на ветру прикрепленный к нему конский хвост. Как он стиснул копье. И как Менелай, мой прежний супруг, в боевом облачении стал напротив него. На глазах у обеих ратей они пошли друг на друга с яростью в сердце. Потом остановились. И состязанье началось. Я увидела, как Парис бросил свое длинное копье. С силой вонзилось оно в крепкий щит Менелая, но медь не поддалась, копье сломалось и упало на землю. Тогда Менелай поднял свою пику и с невиданной силой метнул ее в Париса. Копье пробило щит и, проникнув в панцирь, задело Париса, ранив в бок. Менелай выхватил меч и бросился на врага. Его мощный удар пришелся на шлем, и меч не выдержал. Менелай, проклиная богов, ухватил Париса за голову и сжал его блестящий длинногривый шлем. Не выпуская его, он повлек противника к ахейскому войску. Он мертвой хваткой вцепился в Париса, распростертого на пыльной земле. Но кожаный ремешок под подбородком Приамида лопнул, и в руках у ахейца оказался один только шлем. Пустой. Закружив его в воздухе, сын Атрея повернулся к своим и швырнул ненавистный доспех прямо в войско. И тут же рванулся добивать Париса, но увидел, что тот исчез. Противник бежал, затерявшись в рядах троянских воинов. В это мгновенье одна женщина заговорила со мной, слегка коснувшись моего одеяния. Это была старуха ткачиха, я привезла ее из Спарты, когда то она ткала для меня пышные ткани. Она любила меня, а я боялась ее. В тот день она подошла ко мне на башне Скейских ворот и прошептала: – Иди, Парис ожидает тебя на ложе, он облачился в прекрасную одежду, будто вернулся не с поединка, а с праздника. Я побледнела: – Несчастная, зачем ты искушаешь меня? Ты бы повела меня на край света к любезному тебе воину. Сейчас, когда Менелай победил и хочет меня домой возвратить, ты обольщаешь меня… Иди к нему сама, жди, пока он назовет тебя супругой или рабыней. Я не пойду, это будет позорно. Все женщины Трои станут смеяться надо мной. Мне и так довольно страданий. Старуха глянула на меня с яростью: – Будь осторожна, не серди меня! Ты знаешь, я могу, покинув тебя, обратить на тебя всеобщую ненависть, и тогда ты погибнешь бедственной смертью! Я уже говорила, что боялась ее. Старики часто внушают нам страх. Я накинула белый блестящий покров и последовала за ней. Все наблюдали за тем, что происходит в долине. И моего ухода никто не заметил. Я пошла в покои Париса и нашла его там. Одна женщина, любившая моего мужа, провела его в Трою тайным ходом и спасла ему жизнь. Старуха поставила кресло прямо перед ним. И усадила меня на него. Я подчинилась. Но смотреть ему в глаза я не могла и сказала: – Ты вернулся с битвы? Лучше бы доблестный воин, мой прежний супруг, убил тебя. А ты похвалялся, что сильней его… Ты должен вернуться и снова вызвать его на сражение, но ты знаешь, что никогда не сумеешь одолеть Менелая. Я помню, что Парис просил меня не упрекать его. Он сказал: – Победил Менелай, потому что боги были на его стороне. Но в следующий раз, возможно, победа будет за мной – у меня тоже есть покровители. А потом он позвал меня: – Насладимся взаимной любовью! Он спросил, помню ли я, как мы впервые сочетались любовью на острове Краная в тот день, когда он похитил меня. И добавил: – Даже тогда не пылал я так сильно, как ныне! Он встал и направился к ложу. А я последовала за ним. Парис… В это самое время его искали в долине. В тот день никто бы не помог ему: ни ахеец, ни троянец, ни друг, ни враг. В те мгновения он был всем ненавистен, как черная гибель.

    Пандар, Эней


    Пандар

    Меня зовут Пандар. Я родом из Зелии. Когда я отправился защищать Трою, мой отец Ликаон сказал мне: – Возьми коней и колесницу, чтобы вести ополчение в бой. В нашем пышном дворце было одиннадцать великолепных колесниц, в них запрягали по два коня, вскормленных белым ячменем и пшеницей. Но я не послушался отца, не взял колесницу и отправился нэ войну только с луком и стрелами. Колесницы были слишком прекрасны для битвы. А животные – я был уверен – страдали бы от голода и от усталости. Я пожалел их. И отправился с луком и стрелами. Сейчас, будь у меня возможность вернуться назад, я бы сломал этот лук и бросил его в огонь. Зря я принес его с собой, горький мне выпал жребий. Парис только что исчез, и оба войска в недоумении пытались понять, что же делать. Поединок окончен? Менелай победил или Парис вернется? Именно тогда ко мне подошел Лаодок, сын Антенора, со словами: – Слушай, Пандар, быть может, ты незаметно вытащишь из колчана стрелу и поразишь Менелая? Прямо сейчас. Он стоит там совсем беззащитный. Ты мог бы убить его, ты на это способен. Ты станешь героем для всех троянцев, а Парис, я уверен, осыплет тебя золотом. Поразмысли над этим! Я поразмыслил. Я представил, как моя стремительная стрела с железным наконечником вонзается в плоть Менелая. Я увидел конец войны. «Оправдывает ли подлость благая цель?» – над этим вопросом можно биться тысячелетиями, но так ничего и не придумать. Допустимо ли предать ради окончания войны? Там, среди воинов на поле боя, у меня не было времени толком подумать. Меня влекла слава. И желание изменить историю одним метким выстрелом. Тогда я схватил лук. Мой лук был сделан из рогов серны, которую я сам убил на охоте: я поразил ее стрелой в грудь, когда она собиралась прыгнуть с утеса. А из рогов шестнадцати ладоней в длину я приказал изготовить лук Я поставил свой лук на траву, пригнул к земле и, натягивая тетиву из бычьей жилы, набросил золотое кольцо на шейку рога. Мои товарищи, видимо, поняли, что я замышляю, и подняли свои щиты, чтобы укрыть и защитить меня. Я открыл колчан и достал стрелу – новую и быструю, затем вознес мольбу к Аполлону – покровителю лучников. Поднял лук, приложил стрелу к тетиве из бычьей жилы и натянул ее так, что моя правая рука коснулась груди, а конец стрелы – лука. Я с силой изогнул круговидный лук, притянул тетиву к себе и выстрелил. Тетива зазвенела, а остроконечная стрела промчалась высоко над головами воинов. И поразила Менелая в то место, где золотые пряжки скрепляют панцирь с поясом. Стрела пробила броню, пропорола кожаный пояс и вонзилась в плоть Менелая. Кровь полилась из его бедра, стекая по ноге на прекрасные лодыжки, Атрид задрожал, увидев свою черную кровь, и задрожал Агамемнон, сразу бросившийся к нему: – Брат мой, на погибель тебе заключил я договор с троянцами, выставив тебя одного сражаться за всех! А теперь троянцы вероломно тебя поразили и попрали священные клятвы! Агамемнон плакал: – Менелай, если умрешь ты, я тоже умру от горя. Ни один из ахейцев не захочет больше здесь воевать, мы оставим Приаму твою супругу Елену, и я, отягченный великим стыдом, принужден буду вернуться в Аргос. Твои кости истлеют у троянских стен, а троянцы будут, надменные, их попирать со словами: «Где же Агамемнон, великий герой, что привел сюда войско ахейцев, а потом вернулся домой на пустых кораблях, оставив тело брата в чужой земле?…» Менелай, не умирай, если погибнешь ты, пусть земля подо мною разверзнется! – Не бойся, Агамемнон, – отвечал ему Менелай, – и не пугай ахейцеа Видишь, стрела не вошла целиком в мое тело. Панцирь и пояс остановили ее. Это всего лишь царапина… – О, если бы так, – сказал Агамемнон, А потом приказал позвать Махаона, сына Асклепия, знаменитейшего врачевателя. Глашатаи разыскали его среди воинов и привели к светлокудрому Менелаю, туда, где он лежал, истекая кровью. Рядом стояли все лучшие ахейцы. Махаон склонился над Менелаем. Вырвал стрелу из плоти и осмотрел рану. Выжал кровь и умело посыпал снадобьями, силу которых когда то кентавр Хирон открыл по дружбе отцу его. Они по прежнему толпились вокруг Менелая, когда мы, троянцы, пошли в наступление. Мы подняли наше оружие, нам не терпелось пустить его в ход, И тогда мы услышали, как Агамемнон кричит своим людям: – Ахейцы, вспомните прежнюю доблесть! Зевс не помогает предателям. Тела вероломных растерзают собаки и птицы, когда мы завоюем их город и увезем на своих кораблях их жен и детей. Агамемнон оставил сомнения и жаждал свирепого боя. Мы шли на врага. И каждый что то кричал на своем языке – в стане троянцев было много чужеземных союзников. Мы были похожи на стадо овец, блеющих на тысячу разных ладов. Ахейцы, наоборот, шли на нас молча. Слышны были только приказы вождей, невероятно, как все остальные им подчинялись: с почтением и молча. Они шли на нас, будто волна на скалистый берег, их доспехи переливались подобно пене морской, что разлетается брызгами над поверхностью воды. Когда войска сошлись, раздался страшный скрежет щитов и копий – это воины на бронзовых колесницах яростно набросились друг на друга. Столкнулись выпуклые щиты, смешались в ужасающем грохоте крики радости и боли, вопли живых и стоны умирающих, и полились кровавые реки на пыльную землю.

    Эней

    Первым Антилох метнул копье в Эхепола. Пробив бляху косматого шлема, копье пронзило чело троянца, и тьма покрыла его очи. Эхепол грянулся на землю, будто высокая башня, средь яростной битвы. Тело убитого ухватил за ноги Элефенор, предводитель отважных абантов, и, спеша снять с троянца доспехи, потащил прочь с поля боя. Но, увлекая за собой труп, он не мог прикрываться щитом, и тут его в бок поразил медной пикой налетевший Агенор. Испустил дух Элефенор, и над его телом завязалась жестокая схватка: словно волки ахейцы с троянцами сцеплялись в борьбе за добычу. Сын Теламона Аякс ударил юного Симоисия, он ударил его в правую сторону груди, пройдя насквозь, копье вышло через плечо, и герой повергся на пыльную землю, как срубленный тополь, засыхающий на берегу реки. Аякс совлекал с него латы, как вдруг Антиф, сын Приама, завидев его издалека, послал в него копье. Но промахнулся: копье угодило в живот Левку, Одиссееву другу, тащившему в сторону труп, и упал он – на мертвого мертвый. Увидев убитого Левка, гневом вспыхнул герой Одиссей. Приблизившись к телу, он искал глазами жертву. При виде него враги из первых рядов отступила Одиссей же с силой ринул копье и попал в висок Демокоонту, побочному сыну Приама. Вышло копье через другой висок, и тьма покрыла очи Приамида. Он рухнул на землю, и загремели на павшем доспехи. Диор, сын Амаринка, был поражен острым камнем в правую голень над пяткой. Камень метнул в него Пирос, предводитель фракиян, раздробив ему кость и порвав сухожилие. Рухнул на землю Диор, он простирал к товарищам руки и умолял их о помощи. Но тут подоспел Пирос и вонзил копье ему в живот: внутренности вывалились наружу, и мрак окутал Диора. На Пироса напал Фоас и, ударив копьем, пробил ему легкое. Он тотчас же вырвал копье из груди фракийца и, обнажив острый меч, нанес ему смертельную рану в живот. Мало– помалу удача склонилась на сторону ахейцев. Каждый их вождь побеждал кого либо из наших. Сперва Агамемнон, пастырь народов, сбил с колесницы великого Годия, вождя гализонов. Тот обратился было в бегство, но Агамемнон мощным ударом вонзил копье ему в спину. С шумом пал он на землю, и загремели на павшем доспехи. Идоменей убил Феста, прибывшего из плодоносной Тарны. Сын меонийца Бора, он всходил на колесницу, когда Идоменей Девкалид ударил его в правое плечо своим длинным копьем. Опрокинулся на спину Фест, и окружила его ужасная тьма. Пал от руки Менелая Скамандрий, отпрыск Строфия, славный стрелец. Сама Артемида, казалось, его обучила поражать диких зверей, населявших холмы и дубравы. Но ни богиня ему не помогла, ни его меткие стрелы. Менелай ему, убегавшему, в спину послал копье, и медное острие вышло из груди. Грянулся Скамандрий лицом в прах, его оружие зазвенело. Мерион поверг Ферекла, зодчего, руки которого были опытны во всяком искусстве. Именно он строил прекрасные суда Париса – начало всех бедствий. Мерион преследовал его и, настигнув, ударил копьем в правую ягодицу, копье прошло под костью сквозь мочевой пузырь. С воплем пал троянец на колена, и Смерть осенила падшего. Мегес сразил Антенорова сына Педея. Сын он был незаконный, но, угождая супругу, воспитала его мачеха как родного. Копье Мегеса проникло ему в затылок и, отрубив герою язык, вышло между зубов. Педей упал на пыльную землю, стиснув зубами холодную медь. Эврипил лишил жизни Гипсенора, жреца Скамандра, чтимого народом как бог. Эврипил настиг убегающего Гипсенора и, ударив мечом по плечу, отсек ему руку. Окровавленная рука упала на землю, и очи троянца смежила беспощадная Судьба и суровая Смерть.

    Пандар

    Мы обратились в бегство, и бегущих настигала смерть. Хуже всего нам пришлось, когда в самой гуще сраженья появился Диомед, сын Тидея. Диомед – славный ахейский воин, его шлем и доспехи сверкали, он сиял как осенняя звезда, что отражается в воде, поднимаясь над Океаном. Сойдя с колесницы, он неистовствовал на поле боя, будто вышедшая из берегов под проливными дождями река. Никто уже не понимал, где он: среди троянцев или среди ахейцев. Он несся, как поток, удержать который не могут ни плотины, ни укрепленные мосты. Казалось, не существует силы, способной укротить: глядя на него, я мог поклясться, что кто то из богов сражался рядом с ним. Я напряг лук, и стрела вонзилась ему в правое плечо, пройдя насквозь. Доспехи оросились кровью. Я воскликнул: «Трояне, ободритесь! Ранен аргивец моею стрелой!» Но тот не упал. Чуть отступив, он велел товарищу вынуть стрелу, алая кровь брызнула из раны. Сын Тидея вновь устремился вперед подобный распаленному яростью льву, чья сила от раны утроилась. Он ворвался в ряды троянцев, как лев врывается в стадо испуганных овец. Он поверг Астиноя и Гипенора. Первого он поразил копьем в грудь, другому мечом отсек руку. Он пренебрег оружием павших и кинулся за Абасом и Полиидом, сынами Эвридама, гадателя сновидений. Но им, уходящим на войну, родитель разгадать сновидений не сумел, Диомед сорвал с них доспехи и двинулся на Фенопидов Фоона и Ксанфа. Не было других детей у Фенопса, и отныне, после того как отнял у них жизни Диомед, старец обречен на скорбь и слезы. Тидид захватил Эхемона и Хромия, сыновей Приама, сражавшихся на одной колеснице. Напал на них, будто лев, ломающий шеи тельцам, и убил их. Тогда Эней, пройдя сквозь строй троянцев, нашел меня: – Пандар, где у тебя лук и крылатые стрелы? Где твоя слава? Ты видел, как тот человек неистовствует в гуще сражения? Ты видел, скольких героев он победил? Не есть ли он бог, раздраженный на троянский народ? Пусти же стрелу, порази его! – Не знаю, не бог ли то… Но узнаю и хвостатый шлем, и щит, и коней Диомеда, сына Тидея. Я уже поразил его в плечо, а он снова вступил в битву. Я уповал, что поверг его, но… лук мой проклятый лишь проливает ахейскую кровь, но не убивает ахейцев. Нет у меня здесь коней, нет колесницы, чтобы сражаться. Быстро отвечал мне Эней: – Поднимись на мою колесницу, возьми вожжи и бич. Как приблизимся мы к Диомеду, я сойду на землю и сражусь с ним. Я возразил: – Лучше ты держи вожжи, ведь если мы побежим под натиском Диомеда, кони быстрее помчатся с привычным возницей. Управляй колесницей, а я его встречу с копьем. Мы поднялись на сверкающую колесницу и пустили коней вскачь навстречу Диомеду. Лучше этих коней не было под солнцем: они были из той же породы, что и кони, подаренные Зевсом Тросу. В сраженьях они несли с собой ужас. Но Диомед не испугался. Увидев нас, он не побежал. Когда мы приблизились, я крикнул: – Диомед Тидид, тебя не смирила моя пернатая стрела, ныне же испытаю тебя копьем! И я с силой метнул свою пику и попал прямо в щит Диомеду. Острая медь, пробив щит, ударилась в броню. И снова я крикнул: – Диомед, победа за мной, ты ранен в живот и насквозь! Но он, не смутясь, возразил мне: – Думаешь, ранил меня? Ты обманулся! Теперь ты живым не уйдешь. Его копье вонзилось мне в голову у глаза, медное острие прошло между зубов и, перерубив язык, застряло в подбородке. И я рухнул с колесницы, – я, герой, – и мои пышные блестящие доспехи зазвенели, ударившись о землю. Бурные кони дрогнули. Силы оставили меня, а вместе с ними и жизнь.

    Эней

    Копье вонзилось ему в голову у глаза, медное острие прошло между зубов и, перерубив язык, застряло в подбородке. И он, герой, рухнул с колесницы, его пышные блестящие доспехи зазвенели, ударившись о землю. Силы оставили его, а вместе с ними и жизнь. Я испугался, что ахейцы похитят тело и доспехи Пандара. Я спрыгнул с колесницы и, подняв копье и щит, ужасным криком грозил убить каждого, кто приближался. Вдруг передо мной вырос Диомед. И совершил нечто неслыханное. Он поднял камень, какой, клянусь, не подняли бы и два человека. А он в одиночку поднял его над головой и кинул в меня. Он попал мне в ногу, где изгибается бедро. Острый камень разодрал мою кожу и порвал сухожилия. Я упал на колено, уперся рукой в землю, и черная ночь уже застилала мои глаза, как вдруг я осознал свою судьбу: я не умру ни в коем случае. Диомед пылал желанием умертвить меня и забрать мои доспехи, три раза налетал он на меня, но я по прежнему был жив. Вокруг сражались другие троянцы, я слышал их крики: – Не мысли равняться с богами, Диомед! Внезапно раздался голос Акамаса, вождя фракийцев: – Сыны Приама, или не видите, что нужна ваша помощь Энею? Долго ли будем попускать ахейцам убийство троян? Быть может, пока не подойдут они биться к самым воротам Трои? Пока кто то тащил меня назад, я услышал царя ликийцев Сарпедона: – Гектор, где твое мужество? Ты похвалялся, что можешь один с братьями защитить Трою без союзных ратей, без народа. Но из вас ни единого я на поле боя не вижу, вы попрятались, словно собаки, что почуяли льва. И лишь мы, чужеземцы, продолжаем сраженье. Посмотри на меня, я пришел издалека, здесь нет у меня ничего, что могли бы похитить ахейцы, но я призываю ликийцев встать на защиту Энея и отразить Диомеда. Ты же стоишь неподвижно и своих воинов в бой не зовешь. Скоро ж тогда и вы, и ваш город попадете в руки врагов! Открыв глаза, я увидел, как Гектор с копьем в руках обходит дружины, ободряя и воодушевляя троянцев. Слова Сарпедона уязвили его сердце, и он разжег жестокую сечу. Троянцы вновь повернулись лицом к врагу. Данайцы, белые от поднятой в воздух копытами лошадей пыли, сомкнули ряды и бесстрашно поджидали их, застыв, как облака, что собрал тучегонитель Зевс в ясный день над горной вершиной. Я Эней, и я не могу умереть. Я снова в бою. Раненый, но не мертвый. Какой то бог, укрыв своим плащом, спас меня от врагов, а потом снова поместил в самую гущу сраженья. Передо мной оказались доблестные Крефон и Орсилох, братья, последовавшие на черных судах за Агамемноном и Менелаем. Я поразил их своим копьем, и они рухнули, подобные высоким соснам. Менелая при виде павших охватила скорбь. Покрытый сверкающей медью, потрясая копьем, он ринулся на меня. На помощь ему поспешил Антилох. Противостоять им двоим я не решился. Они увлекли тела Крефона и Орсилоха к ахейским дружинам и поспешно вернулись в передние ряды. Я видел, как они бросились на Пилемена и на его возницу Мидона. Менелай вонзил копье в шею Пилемена. Мидон повернул коней, но Антилох попал ему камнем по локтю, и белые вожжи, украшенные слоновой костью, выскользнули у Мидона из рук и упали на пыльную землю. Одним прыжком настиг его Антилох и ударил мечом в висок. Голова Мидона упала в песок, между тем как сам он продолжал стоять на колеснице, пока кони не сбросили его тело. Но вот приблизился Гектор, а за ним фаланги троянцев. Ахейцы, завидев героя, в страхе отступили назад. Гектор поверг Менесфа и с ним Анхиала. Аякс поразил Амфия, но не смог завладеть его доспехами. Лицом к лицу сошлись Сарпедон, вождь ликийцев, и Тлиполем Гераклид, огромный и сильный. Копья их разом полетели навстречу друг другу. Копье Сарпедона, вонзившись в шею, вышло с другой стороны, и темная ночь быстро покрыла очи Тлиполема. Но и сам Тлиполем ранил противника: рассекши бедро, острие проникло до кости. Друзья подхватили его и, не вынимая тяжелой пики, понесли прочь с поля боя. Одиссей, увидев, что умирает его друг Тлиполем, попытался настичь Сарпедона, дабы уничтожить его. Он убил ликийцев Керана и Аластора, Хромия и Галия, Ноемона, Алкандра и Притана. Он разил бы их и дальше, если б не увидел его грозный воин – блистающий шлемом Гектор, и не ринулся ему навстречу. Обрадованный Сарпедон воззвал к нему: – Гектор! Умоляю, не дай мне лежать здесь добычей ахейцев, пусть я и умру, если так суждено, но в стенах твоего города. Гектор ему не ответил, но понесся вперед, пылая нетерпеньем отразить врагов. Аргивская рать сомкнула перед ним фаланги, но в бегство не обратилась, а начала постепенно отступать лицом к противнику. Гектор сразил Тевфраса и Ореста, Эномаоса и Треха, Гелена и Орезбия. – Стыд вам, ахейцы! – вскричал Диомед. – Пока благородный Ахиллес воевал вместе с нами, троянцы не дерзали и из ворот выступить, ныне же воюют они далеко от стен – у самых наших судов! Бой свирепствовал по всей долине меж берегов Ксанфа и Симоиса, медные копья беспрестанно летали над ней. Аякс первым прорвал ряды троянцев, погубив Акамаса. Медное жало копья глубоко вонзилось в чело храбрейшего из фракийцев, и тьма покрыла его очи. Страшно вскричав, Диомед поверг Аксила, Тевфрасова сына. Тот был богат и любим всеми друзьями, многих героев принимал он дружески в своем доме при дороге. Но никто из друзей не избавил его от беды, никто не подал ему помощи. Диомед лишил жизни и его, и его возницу Калезия, неразлучные сошли они в подземное царство. Эвриал напал на Педаса и Эсепа – братьев близнецов, сыновей Буколиона. Он исторг у них дух, сокрушил их прекрасные тела и снял с плеч их доспехи. Полипет умертвил Астиала, Одиссей – Пидита, Тевкр – Аретаона, Эврипил – Меланфея, Антилох – Аблера, Агамемнон, пастырь народов, – Элата. Я видел, как троянцы, рассыпавшись беспорядочно, устремились назад, к стенам города. Я помню Адраста: его кони, пораженные страхом, понеслись прочь с поля битвы и врезались в куст тамариска. Колесница опрокинулась, и Адраст рухнул на землю. Тотчас же перед ним возник Менелай. Адраст обхватил его ноги, умоляя: – Даруй мне жизнь, Менелай, и отец мой заплатит тебе неисчислимый выкуп. С радостью даст он тебе и меди, и золота, и хитрых железных изделии! Менелай уже склонялся на его мольбы и хотел было отдать его своему оруженосцу, чтобы тот отвел пленника к кораблям, как подоспел Агамемнон и грозно вскричал: – Слаб ты душой, Менелай! Ты ли столь жалостлив стал к троянцам? Прекрасное дело сотворили они в твоем доме! Пусть же никто не избегнет черной погибели от нашей руки – даже младенцы в материнской утробе! Да сгинут все живущие в Трое, сгинут без погребения! Менелай оттолкнул перепуганного Адраста, а Агамемнон пронзил его копьем. А потом, став ногой ему на грудь, выдернул копье назад. Между тем мы бежали и скрылись бы от преследовавших нас ахейцев в стенах города, если бы Гелен, один из сыновей Приама, не дал нам с Гектором мудрого совета: – Станьте здесь и удержите бегущих, пока не упали они в объятья жен на посмеянье врагам! Мы с тобою, Эней, призовем фаланги к сраженью, ты же, Гектор, поспеши в Илион и вели всем молиться, чтоб боги отразили от нас Диомеда, свирепого и бурного. Даже Ахиллес так не страшил нас. Поверь мне, Гектор, ступай к матери и передай ей: если ей дорога Троя, наши жены и дети, пусть возьмет пышный покров, самый лучший из тех, что хранятся в царском дому, и возложит его на колена светлоокой Афины в храме в твердыне троянской. А мы останемся здесь и будем дальше сражаться. Гектор послушался его. Он спрыгнул с колесницы и устремился к Скейским воротам. Я провожал его взглядом: черная кожа, окружавшая его огромный, сдвинутый на спину щит, билась об его шею и ноги. Я обернулся. Ахейцы были перед нами. Мы все обернулись. И, словно незримый бог спустился с Олимпа на помощь нам, ринулись в бой.

    Кормилица

    Конечно, я помню тот день. Я помню каждую минуту того дня. И только это хочу помнить. Гектор вошел в город через Скейские ворота и остановился у большого дуба. Вокруг него бежали троянские жены и девы, спрашивая его о своих сыновьях, братьях и мужьях. Но он лишь велел им молиться богам, ибо над всеми нами нависла большая беда, и поспешил к дому Приама, обширному зданию с красивыми переходами, пышному, богатому… В одной стороне его располагались пятьдесят почивален, отделанных светлым камнем, где почивали сыновья Приама со своими супругами. В другой – двенадцать спален, отделанных светлым камнем, для дочерей Приама и их супругов. Навстречу Гектору вышла Гекуба, его милая мать. Она взяла сына за рукуи заговорила так: – Сын мой, что ты пришел, оставив сраженье? Жестоко теснят вас ненавистные ахейцы, прижимают вас к стенам. Ты пришел, чтобы, воздев руки, молить Зевса о милости? Погоди, я вынесу чашу вина: соверши возлиянье богам, а после испей его сам. Истомленному мужу вино обновляет силы, ты же совсем истомился в ратных трудах. Отказался от вина Гектор, боясь обессилеть, утратить крепость и храбрость. Совершать же возлиянья Зевсу рукой, оскверненной кровью и прахом, он не дерзал. – Иди, мать, в храм Афины. Отправляйся туда с почтенными женами, возьмите пышный покров, лучший из тех, что хранятся в царском дому, тот, что сама ты больше всех любишь, и возложите его на колена добычелюбивой Афине. Молите богиню город помиловать жен троянских и невинных младенцев, и отразить от наших стен сеющего ужас бурного Диомеда, Тидеева сына. Гекуба немедля послала служанок в город созывать благородных троянок. Затем вошла в благовонную горницу, где хранились пышноузорные одежды работы сидонских женщин, – те, что боговидный Парис привез, когда вместе с Еленой переплыл пространное море. Выбрав из покровов один – самый лучший и больший, пышно расшитый, сияющий словно звезда, она с другими троянскими женами пошла к храму Афины воительницы. Меня не было с ними. Но я все узнала от служанок и рабов – они не умеют молчать… Мне рассказали, что Гектор, покинув мать, направился к дому Париса. Брата нашел он в спальне, где тот испытывал свое пышное оружие и доспехи: щит, латы, изогнутый лук Там же сидела Елена среди рукодельниц служанок, им она назначала работы. Гектор вошел, в правой руке он сжимал древко копья с медным сияющим наконечником. Взглянув на Париса, он принялся укорять его оскорбительной речью: – Презренный, что ты лелеешь свой гнев, пока мужи троянские бьются у высоких стен? За тебя ведь пылает война! Ступай же на бой, доколе не вспыхнула Троя пожаром, зажженным врагами! Парис же; – Ты вправе хулить меня, Гектор. Но послушай, признаюсь тебе: не обиде на троянцев предавался я, но печали. Ныне и Елена дружелюбной речью меня побуждает вернуться к битве, и сам я чувствую, что лучше идти и сражаться. Помедли, пока я облачусь в доспехи. Или иди, а я поспешу за тобой. Ни слова ему не ответил Гектор. И в тишине все служанки услышали ласковый голос Елены: – Гектор, о, если б в тот день, когда меня мать породила, похитил меня бурный вихрь и унес на пустынную гору или низринул в морскую пучину! Или пусть бы боги мне даровали супруга, который бы чувствовал стыд и людские укоры! А Парис и сейчас легкомыслен, и всегда таким будет. Войди же, Гектор, сядь подле меня. Душу твою угнетают заботы и горести, и виной тому я, недостойная. Я и Парис и наше безумие. Отдохни же подле меня. Злую участь предназначили нам боги, но о наших жизнях потомки станут слагать песни. Гектор не двинулся с места. – Елена, сесть меня не упрашивай. Как ты ни приветлива, я не останусь. Лучше дай мне уйти: хочу увидеть супругу и сына младенца. Троянцы поджидают меня на поле сраженья, я же сначала посещу мой дом и взгляну на домашних, потому что не знаю, возвращусь ли живым или паду от ахейцев. Сказав так, он удалился. Быстро достигнув дома, жены он там не нашел. Спросил у прислужниц, где Андромаха, и они отвечали, что та побежала на илионскую башню. Встревожившись вестью, будто данайцы теснят троянцев, она, как безумная, кинулась к башне, а за ней кормилица с маленьким Астианаксом. Гектор стремительно вышел и, пройдя через город, приблизился к Скейским воротам. Он уже собирался снова покинуть город и присоединиться к сраженью, как, заметив его, Андромаха побежала навстречу ему, а за нею и я с младенцем прелестным, подобным звезде. Гектор улыбнулся, взирая на сына. Это я видела собственными глазами – сама там была. Гектор улыбнулся. Андромаха подошла к нему и взяла его за руку. Проливая слезы, она говорила: – Несчастный, губит тебя твоя храбрость. Неужели не жаль тебе сына младенца и бедной жены? Хочешь вернуться туда, где ахейцы, вместе напавши, убьют тебя? Гектор, если я потеряю тебя, мне лучше не жить: мне больше не будет отрады. Нет у меня ни отца, ни матери – никого. Отца моего убил Ахиллес, разорив высокостенные Фивы. У меня было семеро братьев, но и они в один день полегли от меча Ахиллеса, он захватил их, когда пасли неспешных быков и белорунных овец. Мать мою он увел в плен, но принял за нее неисчислимый выкуп, вернувшись, она умерла внезапно – от горя. Гектор, теперь ты мне все – и отец, и любезная мать, и брат, и прекрасный супруг! Сжалься, останься на башне! Воинство наше собери у смоковницы, ведь лишь там уязвимое место, трижды ахейцы оттуда пытались ворваться в город. Гектор ей отвечал: – Я знаю все это, жена. Но страшным стыдом мне будет остаться здесь, удалившись от боя, – сердце запрещает мне это. Научился я быть бесстрашным, сражаться в первых рядах, добывая славу отцу и себе. Я сам твердо знаю: придет день, когда падет священная Троя, а вместе с нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама. Но не так сокрушает меня грядущее горе троянцев, матери, или отца, или же братьев, коих враги повергнут во прах, как твоя участь! Я вижу, как воин ахейский влечет тебя, льющую слезы, на корабль, как невольницей в Аргосе ты будешь ткать для чужеземки или ходить к ключу за водой, как будешьты плакать. Слышу, как кто нибудь скажет, увидя тебя: «Вот жена Гектора, храбрейшего из троянских героев». Дайте мне, боги, умереть прежде, чем я узнаю, что тебя захватили в плен. Нет, пусть погибну и буду засыпан землею, прежде чем услышу твой горестный вопль! Так сказал славный Гектор, а потом обратился ко мне. Я держала на руках его сына, помните? Он подошел и хотел обнять его. Но младенец с криком припал к моей груди, испугавшись отцовского вида: яркой меди доспехов и косматого гребня на шлеме. И я помню, что Гектор и Андромаха посмотрели на него и улыбнулись. Он снял шлем и положил его на землю. И тогда ребенок успокоился, и отец взял его на руки. И поцеловал. И поднял в воздух со словами: – Зевс и бессмертные боги, сделайте так, чтобы сын мой стал, как и я, храбрейшим из граждан троянских, чтоб царил в Илионе. Пусть же о нем, идущем из боя, некогда скажут: «Он превосходит отца». Пусть он радует мать, сокрушая врагов. Взмолившись так, он отдал сына супруге. И я помню, как она улыбалась сквозь слезы, прижимая дитя к груди. Гектор, глядя на нее, умилился и, обняв и лаская ее, говорил: – Не круши сердце неумеренной скорбью. Никто не убьет меня против воли судьбы, еще ни один муж, ни робкий, ни отважный, судьбы не избег. Возвращайся домой, озаботься делами, пряжей, тканьем, раздавай заданья служанкам. Война пусть заботит мужей, всех мужей Илиона, а более всех меня. И он поднял с земли свой гривистый шлем. А мы пошли к дому. Андромаха часто озиралась, заливаясь слезами. При виде нее прислужницы тоже подняли плач. Гектор был оплакан ими заживо в собственном доме. Ибо ни одна не верила, что он вернется с поля боя живым.

    Нестор

    Мы увидели, как стремительно пронесся Гектор через Скейские ворота. Мы готовы были возобновить сражение, но он поступил иначе Он встал перед троянскими фалангами, и, взяв копье посередине, дал им знак остановиться. Тогда и Агамемнон удержал данайцев. Оба воинства внезапно замерли друг против друга в молчании, они подобны были морю, покрывающемуся рябью под дуновением ветра. Стоя посреди них, Гектор громким голосом заговорил: – Слушайте, Трои сыны и храбрые мужи ахейцы! Я поведаю вам, что повелевает мне сердце. Боги нас обманули и готовят нам многие беды, покуда вы город наш не возьмете или сами падете у своих кораблей. И вот говорю я: есть ли такой среди вас, кто готов один на один сразиться со мною? Я вызываю его, сегодня я желаю судьбу испытать. Ахейцы хранили молчанье, очевидно, все ужасались этому вызову, но равно стыдились отвергнуть его. Наконец раздался гневный голос Менелая: – Вы ахеянки – не ахейцы! Какой срам для нас, если никто не посмеет выйти на Гектора! Погибайте же все вы, народ без славы и чести, против Гектора выйду я сам, лишь боги решают, кому достается победа! Он поспешно вооружился и выступил вперед. Мы же знали, что Гектора ему не одолеть, тот был намного сильнее. И мы удержали его. Агамемнон, схватив брата за руку, тихо его убеждал: – Менелай, не. безумствуй! Не дерзай состязаться с сильнейшим! Сам Ахиллес со страхом встречается с Гектором, а ведь он тебя несравненно сильнее! Остановись, средь ахейцев найдется другой. Понимал Менелай, что Агамемнон прав, и потому покорился. Оруженосцы быстро сняли с плеч его доспехи. Тогда оглядел я сидящих вокруг, встал и произнес такие слова: – Великая скорбь поражает ахейский народ! Горько рыдали бы наши отцы, когда бы узнали, что все мы трепещем пред Гектором. О, будь я, как прежде, силен и молод, не стал бы долго раздумывать, не побоялся бы стать противником Гектору. Вы же боитесь! И мгновенно девять воинов вышли вперед. Агамемнон, потом Диомед, за ними оба Аякса, Идоменей, Мерион, Эврипил, Фоас, а затем Одиссей. Теперь все они горели желаньем сразиться с Гектором. Я сказал: – Пусть решает судьба. И в шлем Агамемнона опустил девять жребиев, на каждом был знак одного из героев. Я потряс шлем, и один из жребиев выпал. Я взглянул на него и направился прямо к Аяксу. Один лишь из нас – Аякс Теламонид мог равняться с Гектором силой. Я отдал ему жребий. Он все понял и, радостно бросив жребий на землю, воскликнул: – Жребий, ахеяне, мой! Веселится душа моя, ибо надеюсь я победить знаменитого Гектора. Дайте скорее доспехи и молитесь богам за меня. Облачившись в блистательную медь, он широким шагом выступил навстречу Гектору, огромный, с длинным копьем, со свирепой усмешкой. При виде его троянцы затрепетали, и, я уверен, даже у Гектора сердце в груди содрогнулось. Но врага избегать он больше не мог, он сам предложил поединок – Гектор, – грозно воскликнул Аякс, – пришло тебе время узнать, что за герои есть у ахейцев помимо Ахиллеса, врагов истребителя с львиной душою! Он лежит сейчас праздно у себя в шатре, но, как видишь, мы тоже способны сразиться с тобою! – Довольно речей, – отвечал Гектор, – станем сражаться! Он мощно сотряс копье и метнул его в противника. Острие попало в медную полосу, что лежала поверх семикожного щита, и, пробив шесть слоев кожи, застряло в последнем, не поранив героя. Могучий Аякс, размахнувшись, послал свое копье в Гектора. Оно прошло щит насквозь, разорвав хитон, но не коснувшись плоти: Гектор отпрянул в сторону и избег гибели. Оба вырвали копья из щитов и кинулись друг на друга, будто разъяренные львы. Огромным щитом Аякс отражал удары Гектора. Когда же он ослабил натиск, Аякс нанес ему удар сам, и его копье скользнуло по шее Гектора. Заструилась черная кровь, но пламенный Гектор не остановил боя: могучей рукой он схватил огромный грубый черный камень и поверг его в Аякса. Врезалась глыба в щит, медь задрожала, но Аякс устоял и, подняв гораздо больший камень, размахнулся и с невероятной силой метнул во врага. Щит Гектора отлетел в сторону, сам он опрокинулся на спину, но тотчас же снова вскочил. Герои выхватили мечи и изрубили бы друг друга в рукопашной схватке… Но солнце зашло. И тогда двое глашатаев – один от ахейцев, другой от троянцев, вышли вперед, разнимая противников. Ведь и во время войны покориться ночи приятно. Аякс же сказал глашатаям так: – Гектор должен решать – это он вызывал на сраженье. Гектор ему отвечал: – На сегодня закончим! Могуч ты, Аякс, между ахейцев лучший ты копьеборец. Возвратившись в стан ахейский живым, обрадуешь ты и друзей и соратников, я же вернусь в город Приамов, на радость троянцам и длинноодежным троянкам. Почтим же друг друга на память дарами, и люди когда нибудь скажут: «Они бились в яростной схватке, но разошлись, примиренные дружбой». Так он сказал. И подал Аяксу среброгвоздный меч и ножны с красивым ремнем. Аякс же вручил ему блистающий пурпуром пояс. В тот вечер на пиру мы чествовали Аякса, я подождал, пока все утолят голод питьем и пищей, а потом обратился к ахейским воеводам. Я был среди них самым старым, и мою мудрость они уважали. Я сказал, что нам должно по уговору с троянцами прекратить сражение на один день и свезти трупы в наш стан, а после окружить корабли высокой стеной и снаружи нее вырыть глубокий ров: пусть он останавливает натиск врагов. – Стену? Зачем нам стена, если у нас есть щиты? – спросил Диомед. – Я стены разрушаю, а не строю, – добавил он. Остальным тоже не понравился мой совет. Кто то даже заметил: – Представляете, как обрадуется Ахиллес: без него нам приходится прятаться за стену. Они смеялись. Но они были молоды, а у молодых устаревшее понятие о войне: честь, красота, героизм. Как в поединке между Гектором и Аяксом: два воина сначала ожесточенно сражаются, а потом обмениваются драгоценными дарами. Я был слишком стар, чтобы во все это верить. Мы выиграли эту войну с помощью деревянного коня, огромного коня с брюхом, полным солдат. Мы выиграли ее благодаря обману, а не открытой битве лицом клицу, честной и благородной. И это им, молодежи, никогда не нравилось. Но я был стар. Одиссей был стар . Мы знали, что и война, которую мы ведем, тоже состарилась и что однажды ее выиграет тот, кто сможет сражаться по новому. Мы отправились на покой, так и не приняв решения, а наутро троянцы прислали к нам посольство. От них пришел Идей и объявил, что коль скоро после боя Париса и Менелая троянцы нарушили святые клятвы, они готовы сейчас искупить вероломство и вернуть все сокровища, которые вывез из Аргоса в Трою Парис. Не Елену вернуть, но только сокровища, к коим они обещают прибавить щедрые дары. Они опасались кары богов за свое коварство. Тогда, поднявшись, заговорил Диомед: – Негоже нам, друзья, прекращать войну, пусть даже саму Елену они вернут! Понятно и тому, кто вовсе лишен разума, что погибель Трои близка. Ахейцы с ним согласились – все мы сочли, что он прав. И Агамемнон отвечал послу, что предложение мы отвергаем. А затем уговорился с Идеем прекратить сражение на день, чтобы подобрать тела павших и предать их огню, согласно обычаю. Так мы и сделали. Необычный день для войны. Едва лучи солнца коснулись долины, как оба народа встретились в поле, в печали отыскивая убитых товарищей. Трудно им было узнать каждого погибшего воина, и они омывали их лица, покрытые кровью и прахом, и, проливая слезы, клали тела на повозки. В безмолвной скорби возлагали их на погребальный костер и глядели, как пожирает огонь тех, кто вчера сражался с ними бок о бок Ночная тьма уже рассеивалась, когда у погребального костра сошлись отобранные мною ахейцы; я заставил их возвести стену – ненавистную всем стену с высокими и крепкими башнями и широкими воротами, через которые могли бы входить и выходить наши воины. Я заставил их окружить стеной все корабли. А перед стеной снаружи выкопать глубокий ров, чтобы удерживать натиск троянских колесниц. И лишь завершив этот труд, вернулись они в свои шатры и предались сну. Целую ночь грозно гремели громы Зевса, предвещая бедствия, и слышащие их бледнели от страха. На заре следующего дня мы быстро поели и облачились в доспехи. Троянцы же вышли из города и с ужасным шумом двинулись нам навстречу. Оба войска сошлись посреди долины, щиты сшиблись со щитами, звенели копья и медные колесницы, смешались смертные стоны и победные крики, боль погибающих и ликование побеждающих, и кровь заструилась по земле. До полудня они бились с равным успехом, но едва солнце достигло середины небесного свода, удача покинула данайцев. Я увидел, как воины вокруг меня начали отступать, а потом побежали. Хотел и я развернуть свою колесницу, но Парис стрелой поразил одного из моих коней в самое темя, от боли он встал на дыбы и рухнул на землю, увлекая за собой остальных. Я мечом перерубил поводья и стал звать двух других коней, когда заметил, что Гектор несется на своей колеснице сквозь толпу бегущих. Я помертвел. Невдалеке я увидел обратившегося в бегство Одиссея, и я закричал : – Одиссей, что ты бежишь? Берегись, вонзят тебе в спину копье! Малодушный, на помощь! Но Одиссей, знаменитый страдалец, не услышал меня и промчался мимо – к кораблям. Меня спас Диомед. Он подскакал ко мне и помог подняться в свою колесницу. Я взял вожжи и направил лошадей на Гектора. Оказавшись прямо перед ним, Диомед изо всех сил метнул в него дротик, но не попал, и я понял, что судьба от нас отвернулась и спасение – в бегстве. – В бегстве? – возмутился Диомед. – Мне нестерпима мысль, что Гектор станет хвалиться, будто Диомед в страхе бежал от него! Я же говорил: молодежь слишком печется о своей чести и поэтому проигрывает войны. – Диомед, если он так и скажет, никто не даст ему веры, ведь люди верят победителям, а не побежденИ я обратил коней назад, в толпу бегущих воинов, Гектор звучным голосом кричал нам вслед оскорбленья, но в гуле сраженья его слова потонули. Мы достигли рва и там остановились. Троянцы во главе с Гектором преследовали нас. В толчее воинов, коней, колесниц не было видно земли. Агамемнон громким криком побуждал ахейцев к бою, и все герои сражались плечом к плечу. Я помню, как лучник Тевкр, стоя за щитом Аякса, высматривал себе цель. Аякс отодвигал щит, и Тевкр стрелял в самую гущу троянцев. И попадал. Враги падали один за другим, пронзенные стрелами Тевкра. Ему кричали, чтобы целился в Гектора. – Не удается попасть мне в сего свирепого пса! Дважды пытался Тевкр поразить Гектора, но, когда он целился в него в третий раз, камень, пущенный Гектором, ударил его в плечо, лук выпал из рук Тевкра, и сам он рухнул на землю. Аякс прикрыл его щитом, а двое друзей подняли и унесли, спасая от ярости Гектора. Мы сражались отчаянно, но они гнали нас ко рву. Перейдя его, мы остановились у стены. Гектор кричал: – Они думают, что стена защитит их, но наши кони перепрыгнут через ров, и мы остановимся не прежде, чем истребим огнем их корабли! Ничто не могло спасти нас. Но спасло солнце. Оно пало в Океан, приведя ночь на многоплодную землю. Глаза троянцев с ненавистью смотрели на закат. А наши с радостью. Даже война повинуется ночи. Мы укрылись за стеной в нашем лагере возле кораблей. А Гектор в первый раз за девять лет войны не отвел войско обратно в город. Он приказал своим воинам расположиться вне городских стен. Из города пригнали быков, тучных овец, принесли сладкого вина, хлеба и леса для костра. Ветер донес до нас запах жертвоприношения. Пришедшие издалека, чтобы осаждать город, мы сами стали осажденным городом. Всю ночь мы смотрели, как пылают несчетные костры гордых троянцев. Они сияли, как сияют в черном небе звезды и луна, озаряя вершины гор и долины и согревая радостью сердце пастуха. Вспышки пламени освещали троянцев, проводящих ночь в ожидании прекрасной Зари.

    Ахиллес

    Они пришли впятером. Одиссей впереди, за ним доблестный Аякс и Феникс, любимец Зевса. Следом два вестника: Годий и Эврибат. Я сидел у себя в стане, играя на кифаре. Пышной, изящно украшенной кифаре с серебряной перекладиной, которая досталась мне среди другой добычи. Я услаждал душу, воспевая подвиги героев. Рядом со мной в молчании сидел Патрокл. И вот пришли они. Недаром прислали именно их: из всех ахейцев эти были наиболее любезны моему сердцу. – Друзья! воскликнул я и усадил их вокруг себя на кресла, покрытые пурпурными коврами. Я послал Патрокла за угощением, и он вернулся с вином, мясом и хлебом. Мы вместе принялись пировать в моем жилище. Утолив жажду и голод, Одиссей, сидевший против меня, наполнил кубок и заговорил: – Будь же здоров, Ахиллес, любимый богами владыка! Пир твой был изобилен, но – увы! – не для пиршеств мы здесь. Грозная гибель нависла над нами, все мы трепещем. Мы не знаем, спасем ли наши суда или погубим, если ты не захочешь сражаться. Ведь стан гордых троянцев и их союзников у самой стены, что мы возвели для защиты. Они жгут костры и грозят, что не прежде остановятся, чем разрушат наши черные корабли. Гектор кичится своей ужасной силой и свирепствует, не страшась ни людей, ни богов, кипящий бешенством. Он обещает с рассветом, устремившись вперед, пожечь наши суда, нас же, ахейцев, удушаемых дымом пожара, всех перебить. Я трепещу, как бы он не исполнил этих угроз, и тогда мы все погибнем под Троей, вдали от милой отчизны. Но пока, если ты пожелаешь, есть еще время спасти ахейцев, а после всем и тебе самому горестно будет – но поздно. Друг мой, ты помнишь тот день, когда твой родитель Пелей тебя провожал к Агамемнону? Он наставлял тебя: «Боги дадут тебе доблесть. Но обуздай в груди свое гордое сердце. Быть сильным значит быть кротким. Избегай распрей и споров, тогда ахейцы, молодые и старые, будут тебя уважать». Но ты забыл родительский наказ. Но послушай еще. Позволь перечислить подробно все дары, что предлагает тебе Агамемнон, если ты оставишь свой гнев. Драгоценные дары – только отложи свой гнев, богатейшие дары – только забудь свой гнев! Семь новых треножников, десять талантов золота, двадцать блестящих лоханей, двенадцать могучих коней, быстроногих, стяжавших много наград. Агамемнон отдаст тебе семь рукодельниц – жительниц Лесбоса, коих сам он отобрал себе в день, как ты Лесбос разрушил. Красотой превосходят они многих жен. А вместе с ними вернет Брисеиду. Он клянется великою клятвой, что на ложе с ней не всходил, не сближался с ней так, как свойственно женам и мужам. Все это получишь ты ныне, если же судьба даст нам ниспровергнуть крепкостенный город Приама, сам ты будешь наблюдать, как мы делим добычу. Ты наполнишь корабль медью и золотом, сам выберешь двадцать троянок, после Елены красивейших в Трое. И если вернемся мы в Аргос, благодатный край ахейский, Агамемнон отдаст тебе в жены одну из своих дочерей, что ожидают отца в богатом дворце. Ты, по желанию сердца, любую отведешь во владения Пелея без вена – Агамемнон сам даст ей приданое, щедрое, какого никто еще не давал за невестой. Он подарит ей семь богатейших городов: Кардамилу, Энопу, Гepy, Феры, богами любимые, окруженную зелеными лугами Анфею, прекрасную Эпею и обильный гроздьями Педас – все города прибрежные, их населяют богатые волами и овцами люди. Тебя они станут чтить дарами, как бога, и тебе, их владыке, платить богатые дани. Все это Агамемнон исполнит, коль скоро ты оставишь вражду. Если все же Агамемнон тебе ненавистен и дары его ты презираешь, пожалей остальных! Сегодня мы жестоко страдаем, завтра войско почтит тебя, как бога! Настало время выйти против Гектора и поразить его. Ныне он не станет тебя избегать: во власти безумного буйства, он никого не считает равным себе. Ахиллес, разве то не была бы великая слава? – Благородный сын Лаэрта, Одиссей многоумный, объявлю тебе откровенно, что у меня на душе, как я мыслю и что я исполню: не станем тратить время на бесплодные распри. Нет на земле никого, кто смягчил бы мне сердце – ни Агамемнон, ни вы. Какая благодарность тому, кто без устали бьется с врагами? Равная доля у нас и доблестному, и малодушному, честь воздается одна и храбрецу, и трусу, равно умирает и праздный, и много трудившийся. Что было мне наградой за все труды, за то, что беспрестанно подвергал я жизнь опасностям в сраженьях? Словно птица, что ищет и носит в клюве еду бесперым птенцам, я под Троей провел много бессонных ночей и окончил множество дней в кровавых битвах. Я с кораблями разорил двенадцать городов. Пеший взял одиннадцать городов в плодородной троянской земле. В каждом из них я добыл несметно бесценных сокровищ и все их отдавал Агамемнону, сыну Атрея, а он, оставаясь у судов, их принимал и удерживал много, мало уделяя другим. Героям и царям он выдал награды, а у меня одного ее отнял! Властвует милой мне девой и наслаждается ею. За что же сражаемся мы с троянами? Зачем собрал он рати и привел их сюда? Не ради ли одной прекраснокудрой Елены? Но разве только сыны Атрея любят супруг своих? Нет, каждый разумный и добродетельный муж любит жену свою и бережет, как я всем сердцем любил Брисеиду, пусть и добыл ее на войне. Нет, отобрав ее и меня обманув, он больше меня не уловит! Теперь я знаю его. Не убеждай меня, Одиссей, лучше думай о том, как спасти корабли от огня. Многое сделали вы без меня: построили стену, перед нею прорыли окоп широкий, глубокий и внутри его забили колья. Но Гектора мужеубийцу этим не остановишь. Покуда я вместе с вами сражался, он не решался бой начинать далеко от стен, он бился лишь у Скейских ворот и однажды добрался до дуба… и там он встретился мне, Одиссей, ты помнишь? Мы сряжались один на один, и спасло его чудо. Но больше… но больше не намерен я драться с Гектором. Завтра же, если желаешь и если это заботит тебя, ты на рассвете увидишь, как дружина моя наляжет на весла и мои корабли полетят по волнам. И если милостив будет к нам земли колебатель Посейдон, в третий день мы достигнем богатой плодами Фтии. Все, что имею, оставил я там, отправляясь сюда, но много везу и отсюда: золото, и багряную медь, и седое железо, прекрасных пленниц и все остальное, что добыл здесь. Лишь Брисеиду – награду, что сам же и дал мне, отобрал у меня Агамемнон. Ступайте к нему и скажите то, что я вам говорю, громко скажите, при всех, чтобы никто из ахейцев больше не дал себя обмануть. Я верю, что этот бесстыдный наглец никогда не посмеет смотреть мне в глаза. Я не приду на помощь ему ни советом, ни делом, пусть убирается прочь, раз его боги лишили рассудка. Я знать его не хочу и в дарах его не нуждаюсь. Если б он предлагал мне в десять, в двадцать раз больше сокровищ, если б отдал мне все, что имеет, если б столько принес мне, сколько песчинок в прибрежном песке, сердца мне все равно б не смягчил! Сначала пусть он изгладит обиду, что терзает мне душу. Его дочери я не возьму, даже если она красотой Афродите подобна, а искусством в работах не уступит Афине. Пусть найдет себе зятя другого, могучей меня, достойней его царской власти… Если боги позволят и я возвращусь к себе в дом, мой отец сам найдет мне невесту. Я хочу вернуться на родину и вместе с супругой наслаждаться в покое тем, что имею. Сколько бы сокровищ ни скрывали стены Трои, они не стоят жизни. Можно угнать быков и тучных овец, можно купить и коней, и золотые треноги, жизнь же себе не украдешь и не купишь. Моя мать мне открыла, что меня ждет: если останусь сражаться под Троей, возвращенья домой мне не будет, но слава моя не погибнет; если же в землю родную вернусь, обо мне позабудут, но я проживу много лет, прежде чем Смерть придет за мною неспешной походкой. И вам я советую: возвращайтесь домой, нам не увидеть падения Трои. Теперь же вернитесь к себе и передайте ахейским вождям мой ответ. Скажите, пусть ищут иное средство, как спасти рать и суда, я не стану им помогать. Скажите: я непреклонен. Так я сказал, и все, пораженные, долго молчали. Я говорил, что среди них был Феникс, старый Феникс. Мой родитель Пелей послал его со мной к стенам Трои. Совсем юный, я был неискусен в войне и неопытен в советах… Отец послал Феникса с тем, чтобы он всему меня обучал. Феникс повиновался и стал мне вторым отцом. Теперь же был он заодно с Одиссеем и Аяксом. И прежде, чем он покинул меня, я предложил: – Оставайся здесь, Феникс, проведи ночь в моем жилище. Я сказал, что завтра он сможет отплыть вместе со мной. Я сказал, я не принуждаю его, но, если он пожелает, он сможет отплыть вместе со мной и вернуться в родные края. – Благородный Пелид, если уж возвратиться решил ты, как же я, сын мой, останусь здесь без тебя? Я тебя нежно любил, я тебя воспитал. Ты ведь помнишь? Никогда с другим не хотел ты идти на пиры и дома не ел ничего, пока я не возьму тебя на колени, пищи тебе не разрежу и чашу с вином не подам! Ты был ребенком. Своевольным ребенком. Сколько раз ты заливал мне одежду вином! Много забот и трудов я с тобой перенес, но все было мне в радость, ведь я считал тебя сыном, коего мне самому судьба не дала. И сегодня лишь ты сможешь спасти меня от беды. Смири свое гордое сердце, Ахиллес. Не будь непреклонен. Уступают порой сами боги, многократно превосходящие смертных и величием и силой. Гнев их смягчают молитвы, обеты и жертвы, что приносят люди в раскаянии. Молитвы, смиренные дочери Зевса, хромы, косоглазы, морщинисты. Ходят они по пятам за согрешениями и нам помогают их искупить. Это дочери Зевса, принимать их должно с почтением, кто их отвергает, того карает Зевс громовержец. Агамемнон просит тебя забыть обиду, уважь мольбы его. Не упорствуй. Выйди на защиту судов, кто будет спасать их, если они запылают?

    Феникс.

    Не должно тебе любить Агамемнона, да не станешь ты ненавистен мне – мне, которым любим ты. Не плачь тут в угодность сыну Атрея. Люби тех, кого люблю я, царствуй вместе со мной, разделяй со мной мои почести. Пусть другие вернутся к ахейцам и передадут мой ответ. Ты ж оставайся со мной, завтра решим, возвращаться домой или нет. Тогда Аякс повернулся к Одиссею и сказал: – Время идти, к желанной цели таким путем мы не придем. Дикая, беспредельная гордость царит в сердце Ахиллеса, ни во что он не ставит нашу дружбу. Мы должны как можно скорее передать ахейцам ответ, пусть он жесток и безумен. Верно, Аякс. Возвратитесь назад и объявите Агамемнону, что я вступлю в битву не прежде, чем Гектор придет к моим кораблям, а не к вашим. Здесь, у стана моего, он, надеюсь, уймется. Они ушли. Я представил себе, как ахейцы, собравшись в ночной темноте у костра, выслушивают, бледнея от ужаса, мой ответ. Я воображал, как они молча, по одному возвращались в свои шатры дожидаться розоватого света Зари и молить богов о сне.

    Диомед, Одиссей


    Диомед

    Все мы спали, сраженные усталостью, подле наших кораблей. Бодрствовал лишь Агамемнон. Множество мыслей волновало его сердце. Озирая троянский стан, он удивлялся несчетным кострам, пылающим в нем. Он различал шум голосов, звуки свирелей и волынок – так близко подобрались враги к лагерю ахейцев.

    Одиссей

    Терзаясь тревогой, Агамемнон поднялся и оделся. Он накинул на плечи огромную львиную шкуру, закрывавшую его до пят, вооружился копьем и отправился к Нестору. Быть может, он знает, как отвратить беду. Ведь среди ахейских вождей Нестор был старше всех и мудрее. Быть может, вместе сумеют они изыскать спасение для войска. Он отправился к Нестору и по пути повстречал своего брата Менелая. От того сон тоже бежал в эту ночь. Он бродил меж судов, волнуемый страхом, размышляя о бедах, коим подверг он всех ахейцев. Он бродил меж судов, вооруженный, в шлеме, с копьем и покрытый пятнистой леопардовой шкурой. Братья посмотрели друг на друга.

    Диомед

    – Отчего ты не спишь, зачем вооружился? спросил Менелай. – Ты хочешь послать соглядатая в лагерь троянцев? Не легко отыскать его… – Я ищу спасенья ахейцам. Я никогда не видал, чтобы смертный совершил то, что сделал сегодня Гектор. О тех бедах, что он причинил нам, мы долго будем крушиться. И боюсь, скоро покинут нас воины, если беды эти продлятся. Послушай, иди, поспеши к кораблям и призови Аякса и Идоменея. Где же пойдешь, окликай каждого и советуй не спать, остерегаться врагов, и будь со всеми приветлив, ни с кем не беседуй надменно. Я иду к Нестору, уговорю его обойти стражников, они его почитают.

    Одиссей

    Менелай убежал, а Агамемнон поспешил к шатру Нестора. Он застал старца лежащим в мягкой постели. Рядом были доспехи: щит, два копья, сверкающий шлем. И разноцветный пояс, который он надевал, готовясь вести в бой свое войско. Нестор был стар, но не сдавался старости, принимал участие в битвах. – Кто ты? Что ты бродишь во мраке? – спросил Нестор, подняв голову с ложа. – Не подходи, сперва назовись! – Это я, Агамемнон. Я брожу в ночи, потому что сладкий сон не смыкает глаза мои, терзают меня мысли об этой войне и о напастях ахейцев. Я страшусь за нас, Нестор, сердце рвется у меня из груди, и ноги дрожат. Пойдем со мною к стражникам, проверим, не спят ли они, ведь враги совсем рядом и могут ударить на нас этой ночью. – Славный Атрид, повелитель мужей Агамемнон, чего ты страшишься? – спросил его старец. – Гектор не может всегда побеждать, я полагаю, на долю ему выпадут более горькие беды, нежели те, что он причинил нам сегодня: нам следует только дождаться, когда Ахиллес снова возьмется за оружие. Обойдем же сторожевые посты и разбудим остальных: Диомеда, Одиссея, Аякса… Он завернулся в пурпурный шерстяной плащ, широкий, тяжелый, взял копье. И они вместе отправились искать остальных. Сначала пришли ко мне. – Кто там в темноте? Что вам нужно? – Не бойся, Одиссей, это Нестор, со мной Агамемнон. Вставай, пойдем с нами. Должно решить на совете, что делать: бежать или дальше сражаться.

    Диомед

    Они нашли меня спящим с оружием, постелью мне служила кожа вола, мои соратники спали вокруг. – Встань, Диомед! Как можешь ты спать, когда троянцы так близко от наших судов? – Нестор, ты удивителен, ты вовсе не отдыхаешь! Разве нет у нас в ополчении человека моложе, чтобы будить вождей? Ты и вправду неутомим? Скоро все подошли к сторожевому посту. Вооруженная стража чутко следила за полем: не идут ли троянцы. Никто не дремал. Нестор взглянул на них с радостью и заговорил: – Продолжайте стеречь, дети мои. Пусть сон – на радость врагам – вас не склоняет! Сказав так, он перешел ров и уселся на землю в месте, свободном от тел поверженных воинов. Там с приближением ночи прервал сражение Гектор. Мы все пошли за Нестором и сели рядом с ним.

    Одиссей

    – Друзья, – начал Нестор, – имеет кто либо из вас в сердце столько отваги, чтобы проникнуть к троянам, захватить в плен врага или подслушать их разговоры: решились они дальше сражаться у наших судов или намерены в город вернуться и защищаться внутри его стен? Того, кто, сумев совершить это, к нам невредимым вернется, ждет великая слава, дары от ахейских царей, а на пирах и на празднествах неустанно будут воспевать его подвиг.

    Диомед

    – У меня есть отвага и дерзость. Я пойду во вражеский стан. Но пусть пойдет со мной кто то еще – вдвоем мы будем отважней. Да и две головы лучше одной. И тогда каждый стал предлагать себя, все цари объявили, что готовы идти со мной. Агамемнон посмотрел на меня и сказал, что выбрать должен я сам. Он добавил, что мне не должно бояться кого то обидеть, чтобы я выбирал, кого пожелаю, что я никого не обижу, если возьму и не самого знатного в спутники. Он думал о Менелае, понимаете? Страшился за любимого брата… Но я сказал, что беру Одиссея. Потому что он смел и хитер. Если он будет со мной, мы из огня горящего вырвемся, настолько он многоумен.

    Одиссей

    Он принялся нахваливать меня перед всеми, но я прервал его. Я сказал, что нам лучше поторопиться: звезды высоко поднялись, и рассвет уже близок. Нам осталась лишь третья часть ночи. Мы покрылись страшным оружием. Фразимед отдал Диомеду свой щит и двулезвенный меч. Мерной предложил мне свой меч, лук и колчан. Мы оба надели шлемы из кожи: без гребней и медных блях, что могли бы выдать нас в темноте. Пустившись в путь, мы услыхали крик цапли. Я подумал, что это знамение и что рожденная Зевсом Афина будет со мной. «Будь ко мне благосклонна, богиня, дай мне вернуться живым к ахейским судам, сделав великое дело, что троянцы запомнят надолго!» Мы бесшумно двигались в сумраке ночи, будто львы, мимо трупов, доспехов и луж черной крови.

    Диомед

    Внезапно Одиссей говорит мне: – Слышишь шум, Диомед? Кто то подходит, кто то идет из стана троянцев к нашим судам… тише, позволим ему нас миновать, а потом побежим и изловим, согласен? – Согласен. – Если он станет от нас убегать, отрезай ему сзади дорогу, чтобы не смог вернуться назад, отбивай его подальше от стана. Идем!

    Одиссей

    Мы укрылись удороги меж грудами трупов. И сразу увидели того человека: он пробежал мимо нас. Мы пустились в погоню. Услышав наш топот, он остановился. Возможно, принял нас за троянцев, посланных ему на подмогу. Но когда мы приблизились на расстояние полета копья, он понял, что ошибся, и кинулся прочь. А мы следом за ним.

    Диомед

    Мы неслись, как охотничьи псы. Так, подняв в лесной чаще зайца или же серну, они гонят упорно добычу. Троянец уже приближался к нашей стене, еще немного, и его схватила бы стража. Но этого я не желал. После долгой погони я ни за что не отдал бы добычу. И я на бегу закричал: – Стой, а не то я тебя настигну копьем! Стой или умрешь ты! Я метнул копье, целясь повыше него, я не хотел убивать его, хотел только остановить, копье пролетело над его правым плечом, и он… остановился. Эта уловка мне всегда удается.

    Одиссей

    От ужаса у него стучали зубы, он бормотал: – Пощадите, мой отец даст вам неисчислимый выкуп. У него в достатке и меди, и золота, и красивых железных изделий. Так он в слезах умолял нас. Его звали Долон, он был сыном Эвмеда.

    Диомед

    Я бы убил его. Но Одиссея я не зря назвал многоумным. Я стоял молча, Лаэртид же начал расспросы: – Отбрось мысли о смерти и лучше ответь, что ты делаешь здесь, вдали от троянского стана? Собирался ты грабить убитых или Гектор послал тебя к нашим судам, чтобы все рассмотреть и подслушать? Он, трепеща, отвечал: – Это Гектop, он ввел меня в искушение. Он клялся отдать мне колесницу и коней Ахиллеса, если я проникну в ваш стан и сумею разведать, есть ли стража у кораблей и готовитесь ли вы бежать или спите, изнуренные после сражения. Одиссей усмехнулся: – Коней Ахиллеса? Вот ты чего пожелал? Коней самого Ахиллеса? Что ж, нелегко ими править смертному вроде тебя. И Ахиллес едва с ними справляется, а ведь он сын богини…

    Одиссей

    Мы заставили его рассказать нам всю правду. Мы хотели знать, где оставил он Гектopa, где у того боевые доспехи и кони, что на уме у троянцев: продолжить сражение или обратно вернуться – в троянские стены. Долон был перепуган. И поведал все без утайки. Он рассказал, что Гектор держит совет с мужами мудрейшими, сидя подле могилы Ила. Он описал нам троянский стан и где стоят сами троянцы и где их союзники. Он назвал все имена и сказал, кто спит, а кто бодрствует. И наконец, он воскликнул: – Довольно расспрашивать! Если хотите проникнуть в троянское войско, с краю стоят в отдаленье от всех фракийцы, недавно пришедшие. С ними Рез, царь их. Он сражается в дивных золотых доспехах, поразительных, дивных для взора, их подобает носить не нам, смертным, но богу. Я видел и коней его: огромных, прекрасных, белых как снег и быстрых как ветер. Его колесница украшена золотом и серебром. Идите туда. А меня отведите на корабли или свяжите и оставьте здесь до возвращения вашего, вы убедитесь: я не солгал вам.

    Диомед

    Так он думал спастись, понимаете? – Думал спастись, Долон? Нет, не надейся. Ты рассказал нам много полезного, спасибо тебе. Но судьба отдала тебя в наши руки. Отпусти я тебя – и что будет? Завтра ты снова придешь к нашим судам соглядатаем, или, быть может, мы встретимся в битве и ты пожелаешь убить меня. Если же я немедля тебя уничтожу, ты больше не принесешь нам вреда. И мечом я отсек ему, еще говорящему, голову, рука его с мольбой тянулась ко мне, но я мечом отсек ему голову, и она покатилась во прах. И поныне я вижу, как Одиссей поднимает доспехи Долона и посвящает Афине: – Радуйся жертве, богиня! Он подвесил их к тамариску, обвязав тростником и обломав зеленые ветки, чтобы по возвращении мы отыскали их – нашу добычу!

    Одиссей

    Мы снова пустились в путь между трупов, оружия и луж черной крови и вскоре достигли стана фракийцев. Долон не солгал нам. Воины спали, утомленные боем. Подле них в три ряда сложены были доспехи. И перед каждым стояла пара коней. Посреди войска почивал Рез. Его прекрасные кони были привязаны к задней скобе колесницы.

    Диомед

    Одиссей указал мне на него: – Вот этот муж, Диомед, а вон те самые кони, о них говорил нам Долон. Пришло время пустить оружие в ход. Позаботься о воинах, а о конях позабочусь я сам. Так он сказал мне, а я поднял меч и принялся рубить лежащих вокруг. Они все спали, понимаете? Словно лев, что набрел на овечье стадо без пастуха, я с яростью бросился в самую гущу… Я убиваю одного за другим, кровь льется рекой, одного за другим я убиваю двенадцать. И каждого мужа, кого зарубил я, Одиссей, схватив за ногу, тащит из ряда, – нет, недаром мы зовем его хитрым, – тащит из ряда и кладет в стороне, чтобы кони, еще не привыкшие к трупам и к крови, – нет, недаром зовем его хитрым, – чтобы кони не испугались, когда он поведет их отсюда. Одиссей… И вот я приближаюсь к Резу. Он спит, и ему снится сон – страшный сон, он шевелится, стонет, я уверен, он видит во сне меня, Диомеда, Тидеева сына, внука Ойнея, и это виденье убивает его, зарубает мечом, – а Одиссей между тем, отвязав быстроногих коней, погоняет их луком, ведь у него нет бича, нет ничего, чтобы сдвинуть их с места, он погоняет их луком, хитрец, он уводит их прочь и свистит мне издалека, он считает, нам пора уходить, как можно быстрее, он свистит, а я медлю: там есть еще колесница, вся из золота и серебра, колесница убитого Реза, я могу увезти ее, взявшись за дышло, или нести, приподняв, я сумею, но Одиссей зовет, если останусь, мне придется еще убивать, и неизвестно, удастся ли выбраться отсюда живым, убивать, еще убивать, я вижу, что Одиссей вскочил на коня, он берет в руки поводья и глядит на меня, нет, не нужна колесница, не нужны нам фракийцы, прочь отсюда скорее, пока не поздно, я несусь за Одиссем, прыгаю на второго коня, и вдвоем мы быстро летим к быстрым ахейским судам.

    Одиссей

    Когда мы добрались до места, где убили соглядатая, которого звали Долоном, я коней придержал. Спешившись, Диомед отвязал покрытые кровью доспехи и передал их мне. Затем снова вскочил на коня, и мы поскакали галопом ко рву, к стене и к нашим кораблям. Когда мы вернулись, ахейцы, столпившись вокруг, кричали, жали нам руки и задавали вопросы. Среди них старец Нестор, опасавшийся, – мы поняли это, – что больше нас не увидит: – Одиссей, расскажи нам, откуда у вас эти кони? Вы похитили их у троянцев или они – дар богов? Подобны они лучам солнца; ни разу не видел я столь прекрасных коней в битвах с троянцами, хотя я, несмотря на седины, у кораблей не сижу, я всегда в самой гуще сраженья. И я рассказал, ибо таков уж мой жребий, не умолчав ни о чем, о Долоне, о Резе, о прекрасных конях, об убитых фракийцах. Затем все мы за ров перешли, подошли к шатру Диомеда и привязали коней к яслям, где и другие стояли Диомедовы кони, и дали им сладкой пшеницы. Бросившись в море, мы смывали кровь и пот с наших тел – с голеней, с бедер, со спин, а после того, как волны морские очистили нас, мы омылись в красиво отесанных мойнях. Затем умастились душистым елеем и сели с друзьями за пир, услаждаясь сладчайшим вином.

    Диомед

    Покрытые кровью доспехи Долона Одиссей положил на корму своего корабля. Радуйся жертве, Афина.

    Патрокл

    Меня зовут Патрокл, я сын Менетия. Много лет назад я убил равного и принужден был покинуть родные края. Вместе с отцом мы прибыли во Фтию, где правил сильный и мудрый Лелей. У царя был сын, его звали Ахиллес. О нем рассказывали удивительные вещи: что рожден он божественной матерью, что вскормлен не женским молокам, а потрохами льва и мозгом медведя. Говорили, что без него никогда не будет разрушена Троя. Сегодня его прах вместе с моим покоится у мыса Сигей. Его гибель достойна героя. Мой же гибельный путь начался на заре после той ночи, когда Одиссей с Диомедом похитили прекрасных коней царя Реза. Едва рассвело, Агамемнон собрал ахейское войско и повелел приготовиться к бою. Он приказал возницам держать коней, в колесницы впряженных, перед рвом, пешим воинам – ров перейти и построиться к бою. Все подчинились ему, кроме нас, мирмидонцев, ибо Ахиллес запретил нам сражаться. Я остался возле наших шатров. И глядел, как троянцы в долине окружают своих предводителей. Помню, Гектор то появлялся, то скрывался в рядах своих воинов, он был подобен звезде, что блистает сквозь тучи на темном ночном небосводе. Я хочу, чтобы вы услышали все то, что сам я видел в тот день издалека и о чем мне рассказали другие, если вам интересно узнать, какой смертью я был бы рад умереть. Войска устремились навстречу друг другу. Бесстрашно, не помышляя о бегстве, воины шли на врага, будто жнецы, что идут полосою, срезая колосья. Пока длилось утро, падали воины, сверкало оружие, но перевес не склонялся ни на одну из сторон. Но когда солнце поднялось над горизонтом, ахейцы внезапно прорвали троянские ряды. Агамемнон ринулся вперед с невиданной силой, будто то был день его славы. Он поражал всех, кто встречался ему, сперва Бианора, потом Оилея и двух Приамидов: Иза и Антифа. Вслед за тем он настиг братьев Пизандра и Гипполоха бесстрашного, стоявших в одной колеснице, он устремился на них, как лев, что, найдя укрытие лани, вонзает зубы в детенышей. Моля о пощаде, они обещали, что Антилох , их отец, даст за них богатейший выкуп. Но Агамемнон ответил им так: – Если вы и правда сыны Антилоха, то заплатите за подлость отца, который, когда Менелай пришел в Трою за законной супругой, склонял троянцев его умертвить и мертвым отправить домой. С такими словами поразил он Пизандра копьем в грудь. А Гипполоху мечом отсек руки и голову, а затем оттолкнул его тело, и оно покатилось, как ствол, по пыльной земле. Агамемнон яростно бился там, где сражение было всего ожесточенней, и за ним устремлялись другие ахейцы, рубя троянские головы на ходу. Пешие убивали пеших, конные конных, гордые кони гремели пустыми колесницами, ища своих возниц, а те неподвижно лежали, отныне больше приятные коршунам, нежели женам. Агамемнон преследовал троянцев до кургана Ила, а потом с криком, с обагренными кровью руками, погнал их дальше к Скейским воротам. Троянцы стали подобны коровам, которые мечутся в страхе перед напавшим на стадо львом. Тогда Гектор спрыгнул со своей колесницы и, обходя свои рати, принялся распалять сердца воинов к бою. Троянцы обратились вспять и стали лицом к врагу. Ахейцы в ответ тоже сомкнули ряды. Сражение возобновилось. И снова Агамемнон первым ринулся в бой. Против него выступил Ифидамас, сын Антенора, могучий, огромный, он был воспитан в плодородных фракийских землях. Метнул копье Агамемнон, но оружие промчалось мимо цели. Бросился на врага Ифидамас, и, пройдя ниже брони, его пика вонзилась в пояс Атрида. Тщетно Ифидамас налегал на древко: наконечник уперся в серебряную накладку и изогнулся. Агамемнон ухватился за древко и, разъяренный, как лев, вырвал его из рук Ифидамаса. Выхватив меч, он ударил противника в шею и лишил его жизни. Несчастный рухнул на землю, и мгновенно объял его вечный сон. Его брат сражался с ним рядом, его старший брат. Его звали Коон. При виде упавшего Ифидамаса глубокая горесть овладела им. Не замеченный Агамемноном, он быстро пронзил копьем его руку возле локтя, жало копья пробежало насквозь. Агамемнон содрогнулся, но не отступил: увидав, как Коон влечет за ноги тело брата, он обрушил, прикрывшись щитом, на него короткую пику. Коон повалился на труп Ифидамаса. Агамемнон, налетев, тотчас отсек ему голову. Так сыновья Антенора вместе закончили жизнь и спустились в обитель Аида. Агамемнон по прежнему бился в самой гуще сражения, но кровоточащая рана причиняла ему все больше страданий. Он кликнул возничего и, вскочив в колесницу, приказал ему гнать коней к кораблям. Терзаясь сердцем, он громогласно воззвал к ахейцам: – Сражайтесь за меня и защищайте наши суда! Возница хлестнул пышногривых коней, и они полетели вперед, все в мыле, покрытые пылью кони летели вперед, унося царя прочь от сраженья. – Троянцы! Бой покидает тот, кто был сегодня сильнейшим! – вскричал Гектор. – Настает час нашей славы. Направьте коней навстречу ахейцам! Нас ждет величайший успех! И он увлек их за собой, вспарывая наши ряды, как бурный вихрь лиловое море, снося своим страшным мечом головы ахейцев. Первым погиб Ассей, вслед за ним Автоной и Опид, Клитиев сын Долоп, затем Агелай и Офелтий, Ор, отважный Эзимн и доблестный Гиппоноой. И немало других пало в этом сражении. Головы катились, словно волны во время бури, когда ветер в стремительном натиске вздымает морскую пену. Это была погибель. Наша гибель казалась уже неминуемой. В суматохе всеобщего бегства Одиссей воззвал к Диомеду: – Диомед, скажи мне, что с нами? Мы забыли о воинской доблести? Скорее сюда, будем биться бок о бок, или ты намерен бежать? – He намерен, – отвечал Диомед и ударом копья сверг с колесницы Фимбрея. – Я не намерен бежать, но без воли богов нам не выйти отсюда живыми. Вдвоем они бились будто вепри, что гонят свору охотничьих псов. Ахейцы, глядя на них, ободрились духом и снова ринулись в бой, ненадолго равенство воссстановилось. Но Гектор тоже их увидел. Он устремился к ним сквозь ряды воинов. – Гибель несется на нас, – сказал Диомед Одиссею. – Останемся здесь и отразим ее. Он подождал, пока Гектор приблизится, и, прицелившись в голову, метнул свою длинную пику. Попав в шлем троянца, копье отскочило на землю. Гектор отпрянул назад и упал на колено, мрак покрыл его взор. Но пока Диомед бежал за своим копьем, Гектор поднялся, бросился на колесницу и поскакал к троянцам. – Снова ты, пес, избежал верной смерти, – закричал ему вслед Диомед. – Но, клянусь, в следующий раз я убью тебя, если боги помогут мне, как ныне помогают тебе! Он принялся крушить всех, кто ему попадался. Он бы не остановился, если б его не приметил Парис, укрывшись за надгробием Ила, он натянул тетиву своего лука и выстрелил. Стрела попала Диомеду в ступню, прошла насквозь и вонзилась в землю. – Я ранил тебя, Диомед! – с торжествующим смехом воскликнул Парис, выходя из укрытия. – О, если бы я угодил в живот тебе, ты больше не страшил бы троянцев. Он смеялся. – Подлый стрелец, – отвечал Диомед, – соблазнитель никчемный, выйди, сразимся открыто, не прячься за деревом! Ты гордишься тем, что поцарапал мне ногу. Эта рана – пустяк, так может поранить женщина или ребенок. Ты разве не знаешь, что у трусов стрелы тупые? Мое же копье убивает, жену оставляя вдовой, детей – сиротами, а сам пораженный гниет на земле, на радость пернатым. Так он кричал. Одиссей встал между ним и троянцами, прикрывая его. Диомед, опустившись на землю, вырвал из плоти стрелу, и его пронизала жестокая боль. Он принужден был взойти на колесницу и против воли оставить сражение. Он уехал, и Одиссей увидел, что остался один, покинутый всеми – и другом, и остальными ахейцами: все они бежали от страха. Троянцы подступили к нему со всех сторон, словно псы, окружившие вепря. Страх овладел Одиссеем. Он мог бы бежать. Но остался. Одним прыжком он настиг Дейопита и ударил его своей пикой. Затем лишил жизни Фоона, Эннома и Херсидама. Ранил Харона, и Сок поспешил брату на помощь. Пробило его копье щит и броню Одиссея и распороло кожу под ребрами. Одиссей отступил. Понял, что ранен. Занес копье. Сок между тем бежал, повернувшись к нему спиной. Копье вошло ему в спину и пронзило насквозь. – Ни отец, ни мать не закроют глаза твои, Сок, – вскричал Одиссей, – разорвут твой труп птицы, налетев жадной стаей! Ухватившись за копье Сока, он вырвал его из своего тела. Сильная боль пронзила его члены, и кровь брызнула из раны. Троянцы увидели кровь Одиссея, и, подзывая друг друга, все устремились к нему. Трижды вскричал Одиссей, что было сил, призывая на помощь. На помощь. На помощь. Издалека его услыхал Менелай: – Это зовет Одиссей! – Он увидел Аякса и крикнул ему: – Это зовет Одиссей, он нуждается в помощи, поспешим же, спасем его! Когда они нашли Одиссея, тот отбивался от троянцев, как лев от стаи шакалов, отражая смерть своим длинным копьем. Аякс подбежал к нему сбоку и выставил щит, прикрыв Одиссея. Тут же был Менелай, который, взяв его за руку, повел к колеснице, и кони быстро умчали их в безопасное место. Аякс же начал теснить троянцев. Он убил Дорикла, ранил Пандока, а также Лизандра, Пираза и Пиларта. Он был неукротим, будто поток, что бурно несется с гор, заполняет долину и уносит в море дубы, сосны и ил. Его щит, огромный как башня, виден был издалека. Издалека увидел его и Гектор, что в это время сражался на левом конце бранного поля вдоль берега Скамандра. Он увидел его, и возница тотчас направил коней прямо к Аяксу. Они неслись меж рядов воинов, топча трупы и щиты, брызги крови летели из под колес и копыт, покрывая ось и скобу колесницы. Аякса при приближении Гектора оставило мужество. Охваченный трепетом, он прикрылся громадным семикожным щитом и принялся отступать, озираясь как зверь. Он отступал медленно, то и дело оборачиваясь и отбивая удары троянцев, снова подавался назад, и опять останавливался и отбивался, и вновь отходил, меж тем как копья врагов, жаждущих крови, летели ему вслед, ударяясь о щит или вонзаясь в землю, – один под натиском многих, был он подобен льву, принужденному покинуть добычу, или ослу, что терпит побои детей. И Ахиллес позвал меня. Он стоял на корме своего корабля, взирая оттуда на свирепую битву, на позорное бегство. Он увидел, как летит, будто стрела, колесница Нестора, унося раненого мужа, напомнившего ему Махаона. Махаон стоил сотни других: он один умел извлекать стрелы из ран и врачевать чудесными средствами, облегчая страдания воинов. Тогда Ахиллес сказал мне: – Поспеши к Нестору, расспроси, был ли то Махаон, жив ли он еще и тяжела ль его рана. И я послушался. Я бросился быстро бежать вдоль судов по берегу моря. Кто мог бы подумать, что я начал путь к собственной смерти? Я остановился у входа в шатер Нестора. Он поднялся с пышно украшенного кресла и пригласил меня внутрь. Но я отказался: Ахиллес ожидал меня с вестями о Махаоне. – Что это Ахиллес так печется о раненных в битве ахейцах? – спросил Нестор. – Знает ли он, сколько их сегодня – в день нашего поражения? Диомед, Одиссей, Агамемнон – все ранены. Эврипид поражен стрелою в бедро. Махаона, также пронзенного стрелой, я привез с поля боя. Но Ахиллес о них не жалеет, не правда ли? Может быть, он ждет, доколе все наши суда на морском берегу не сгорят и все мы, один за другим, не погибнем? Тогда придется ему оплакивать многих… Друг Патрокл, ты помнишь, как наставлял тебя мудрый отец, отпуская из дому? Он говорил тебе: «Сын мой, Ахиллес тебя знаменитее родом, но ты его превосходишь годами. Пусть он намного сильнее, будь ему мудрым советчиком». Ты помнишь эти слова? Я думаю, нет. Что ж, напомни об этом Ахиллесу, быть может, и вправду тебя он послушает. А коли будет упорствовать в гневе своем, то попроси, дитя мое, разрешения взять доспехи его и повести в бой мирмидонцев. Возможно, трояне примут тебя за него и, испугавшись, отступят. Тогда мы сможем передохнуть: в битве порой и пустяк возвращает нам смелость и силу. Доспехи, ты понял, доспехи проси у него. Я пустился в обратный путь. Я торопился назад к Ахиллесу. Я пустился в обратный путь. Я вспоминаю, что прежде, чем достичь его стана, я миновал корабли Одиссея, и возле них я услышал, как кто то окликает меня; обернувшись, я увидал Эврипила: хромая, он шел с поля битвы, из раны в бедре струилась черная кровь, и холодный пот покрывал лоб и плечи. Я услыхал его голос: – Нет нам избавления от гибели. – И он тихо добавил: – Спаси меня, Патрокл. Я спас его. Я спас их всех своим мужеством и своим безрассудством.

    Сарпедон, Аякс Теламонид, Гектор


    Сарпедон

    Для защиты своих кораблей ахейцы возвели стену, а вокруг стены выкопали ров. Гектор убеждал нас перейти его, но кони не подчинялись возницам, поднимаясь на дыбы, они испуганно храпели и ржали. Стены рва были отвесными, а поверхность ахейцы утыкали острыми кольями. Мысль гнать через него коней с колесницами была безрассудной. Полидамас сказал это Гектору, он сказал, что спускаться в ров слишком опасно, а ну как ахейцы перейдут в наступление? Мы окажемся в ловушке, из которой никто не выйдет живым. Нужно оставить коней перед рвом и наступать пешими. Гектор к совету прислушался. Он спрыгнул с колесницы и приказал остальным поступить так же. Мы разделились на пять частей. Во главе первой встал Гектор. Второй предводительствовал Парис. Третьей Гелен. Четвертой Эней. Пятую возглавил я. Мы были готовы идти вперед, но медлили в нерешительности по ту сторону рва. И тут в небе появился орел, держащий в когтях огромного змея, покрытого кровью, но живого. Внезапно змей извернулся и ужалил орла в грудь возле шеи, пронзенный болью орел выпустил добычу, уронил ее посреди нашего ополчения и унесся с пронзительным криком. Мы следили за паденьем пятнистого змея и, увидев, как упал он на землю посреди ополчения, содрогнулись. Полидамас поспешил к Гектору и заговорил: – Ты видел орла? Лишь только мы вознамерились перейти ров, он появился, ты видел? Он упустил добычу, не донес до гнезда с птенцами. Знаешь, что сказал бы птицегадатель, Гектор? Подобно орлу, мы полагаем, что добыча у нас в руках, но нам ее не видать. Быть может, и доберемся мы до судов, перейдя через ров, но отступим с позором. Грозно взглянул на него Гектоp: – Полидамас, ты шутишь или обезумел? Я верю воле Зевса, а не полету птиц. Он обещал мне победу. Птицы… Одно лишь знамение есть для меня: храбро сражаться за родину. Ты трепещешь, Полидамас. Но не волнуйся, даже если все мы погибнем у этих стен, с тобой ничего не случится, ведь ты, трус, не станешь спускаться в ров! И он ринулся вперед, увлекая нас за собой.

    Аякс

    Поднялась свирепая буря. Пыль клубилась вокруг кораблей. Троянцы принялись разрушать нашу стену, срывали с башен зубцы, сокрушали забрала, вырывали торчащие сваи – опоры для башен. Мы же стояли на месте, на стене, укрываясь щитами, и что было сил защищались. Камни летали, будто снежные хлопья в зимнюю пору. Мы бы отбили их натиск и стена б устояла, не появись Сарпедон. Неся перед грудью кожаный щит, изукрашенный золотом, и потрясая двумя копьями, он надвигался на нас, как лев, жаждущий мяса и крови.

    Сарпедон

    Я сражался в толпе нападавших, и рядом со мною был Главк – Зевсом клянусь, Главк, разве мы не лучшие из ликийцев? Не нас ли они почитают, не на нас ли смотрят как на жителей неба?… Взберемся на стену, не медля: гибели смертному не избежать, так отчего же здесь не погибнуть? Вперед, на славу кому то или сами за славой! И я пошел в наступление вместе с Главком и всей ратью ликийской.

    Аякс

    Ликийцы показались у одной из башен, ее защитники звали на помощь, но крики тонули в шуме сражения, и никто их не услышал. Тогда они послали вестника, он прибежал ко мне и сказал: – Аякс, ликийцы уже на стене, вот вот захватят они башню Тевкра . Поспеши, без тебя им не справиться. Я устремился на помощь, а достигнув башни, увидел, что враги сильно теснят их. Огромнейший камень лежал у забрала стены, я схватил и поднял его, не знаю как, но я поднял этот огромнейший камень и метнул в напиравших ликийцев. Тем временем Тевкр стрелой ранил Главка в руку, тот как раз взобрался на стену, он его ранил в руку, и Главк соскочил со стены.

    Сарпедон

    Они попали в него, и он спрятался позади нас, не желая показать врагам, что он ранен. Понимаете? Он не желал, чтобы кто то этим гордился. В глазах у меня потемнело от ярости. Я вскарабкался на вершину стены и изо всех моих сил ухватился рукой за зубец и оторвал его – проход был открыт.

    Аякс

    И вот он стоял перед нами, Сарпедон. Забираясь на стену, он сдвинул щит на спину и теперь шел на нас, лишенный защиты. Тевкр, прицелившись в грудь, его встретил стрелой, но сегодня врагу повезло, и стрела вонзилась в кожаный ремень от щита, что пересекал его грудь, – там она и застряла.

    Сарпедон

    Я принялся кричать своим воинам: – Мне одному невозможно эту стену разрушить! Ликийцы! Вы забыли о доблести? И тогда все хлынули вслед за мною в пролом, и разгорелась ужасная битва, медные пики пробивали щиты, кровь троян и ахейцев лилась на камни стены, мы нападали, но они не поддавались, и равновесие между нами держалось, доколе не раздался громогласный призыв Гектора: – Вперед, вперед на стену, на корабли! И все мы откликнулись на зов его и в бурном натиске преодолели стену…

    Аякс

    Гектор был у самых ворот нашей крепости. Он нашел громадный обломок скалы с заостренным концом. И поднял его – громадный камень, клянусь, два человека едва ли сумели бы сдвинуть его, – а он этот камень поднял, поднял над головой. Мы увидели, как он шагнул к воротам и с силой метнул в них глыбу. От удара разлетелись петли, затрещала древесина, засов не выдержал: грозный, как бурная ночь, Гектор ворвался в ворота, его глаза горели огнем, медь доспехов сияла, в руке он сжимал два копья. Я говорю вам: только бессмертный мог его остановить в то мгновение. Он обернулся к своим воинам и снова призвал их идти на стену. Мы видели, что отовсюду несутся троянцы, они врывались в разрушенные ворота, перебирались через стены. Все пропало. Мы могли лишь спасаться бегством, и мы побежали к судам, ведь кроме них у нас ничего не осталось.

    Аякс

    Сидя в своем шатре, Нестор увидел, как мы убегаем, оставив пробитую стену, а троянцы несутся за нами и, словно пожар или буря, гонят нас к кораблям. Старец поспешил к остальным царям, раненным в битве. Диомед, Одиссей, Агамемнон – все вместе они наблюдали за боем, опираясь о копья, сердца их терзала печаль. Агамемнон заговорил первым: – Гектор свое слово держит. Он клялся, что вернется в Трою не раньше, чем сожжет наши суда. И вот он приближается. О, неужели все ахейцы меня, как Ахиллес, ненавидят и больше не станут сражаться? Нестор ему возразил, глядя на бегущих в страхе ахейцев: – Увы, пала стена, что должна была быть нерушимой защитой нам и нашим судам. Это свершилось, и сам громовержец не может изменить того, что свершилось. Теперь же нам должно искать выход. Нас одолели враги, наше войско в расстройстве. Мы должны решить, что нам делать. Но нам, я полагаю, вступать в битву не следует: вы ранены, я стар, у нас нет сил на сражение И снова заговорил Агамемнон: – Коль скоро мы сражаться не в силах, отступим. – Это сказал именно он, владыка царей. – Так я решил. Дождемся же ночи, а под покровом ночным спустим на воду суда и уплывем. От беды спасаться не стыдно. И если нет иного пути к спасению, кроме бегства, – нужно бежать. Гневно взглянул на него Одиссей: – Что за слова, несчастный, излетели из уст твоих? Ты советуй подобное людям другим, но не нам, чей жребий – отважно сражаться с молодых ногтей до седин и погибнуть, не бросив оружия! Ты хочешь оставить Трою после всех бед, что мы претерпели под ее стенами? Смолкни, пока не слышат тебя остальные ахейцы. Такие речи не должны осквернять уста человека с царским скипетром в руках. Агамемнон опустил глаза: – Твой упрек, Одиссей, меня ранит в самое сердце. Я не принуждаю ахейцев бежать. Но есть ли у нас выход иной? И кто здесь, молодой или старый, может дать нам совет? Я готов его выслушать. Тогда вышел вперед Диомед, из всех нас он был младшим: – Послушай меня, Агамемнон. Я моложе тебя, знаю, но оставь обиды и зависть и послушай, что у меня на уме. Давайте вернемся в битву, невзирая на раны. Мы не станем сражаться, но покажемся воинам, и когда они нас увидят, к ним, быть может, вернутся и отвага и силы. Он был младшим из всех, но его послушались. Потому что не было выбора. Потому что их жребий – отважно сражаться с молодых ногтей до седин и погибнуть, не бросив оружия.

    Сарпедон

    Мы наступали следом за Гектором. Он стремился вперед, к морю, к судам, к палаткам ахейцев, сея смерть на своем пути, будто глыба, что устремляется с горной вершины и несется, круша всё на пути, пока не достигнет долины. Вокруг него, ощетинившись пиками, бушевало несущее гибель сраженье. Мы теснили их с разных сторон, ослепленные блеском шлемов, сияньем доспехов, сверканьем щитов. Забыть этот блеск невозможно… скажу вам: нет сердца настолько бесстрашного, чтобы не содрогнуться от этого зрелища. И мы сами содрогались, мы были им зачарованы, но содрогались, в то время как Гектор влек нас за собой, видя лишь корабли вдалеке, корабли, что желал уничтожить. С тыла данайцы осыпали нас камнями и стрелами, а их лучшие воины встречали нас лицом к лицу. Наши ряды смешались, мы начали отступать. И снова Полидамас воззвал к Гектору: – Гектор, послушай совета хоть раз! Ты мнишь себя не только сильнейшим, но и мудрейшим и советов знать не желаешь? Послушай меня! Битва пылает как огненный круг, и разве не видишь ты, что троянцы рассеялись в толпах врагов? Они не знают, идти им вперед или вернуться к стене. Остановись, и решим, как поступить, а иначе немногие доберутся до кораблей, где, не забывай, нас ждет ненасытный войной Ахиллес. Он был прав. Гектор это признал. Он отошел назад, желая собрать своих лучших соратников и с ними вместе вести войско в бой, и многих из нас не увидел, – тех, кто был ранен и стену не преодолел: Дейфоба, Гелена, Офрионея. Он искал их, но не нашел, нашел лишь Париса и унрекал его, будто тот был в ответе за прочих. – Погибли многие, Гектор, – воскликнул Парис, – погибли или ранены, но не ищи их, наше дело – сражаться, собери наши рати и веди их вперед, к кораблям. Насколько достанет нам сил, мы пойдем за тобой. Внял ему Гектор, как внимал ранее Полидамасу, и, возглавив троянцев, снова ринулся в битву, увлекая всех нас за собой.

    Аякс

    Я увидел, как он приближается впереди остальных, прикрывшись щитом, как колеблется на его голове сверкающий шлем. Я выступил ему навстречу. – Ближе, ближе, храбрец! – закричал я. – Надеешься наши суда уничтожить? Но и у нас есть руки, чтобы их защитить, и руками своими мы уничтожим и вас, и ваш город. Совсем скоро ты станешь молиться о том, чтобы кони побыстрей унесли тебя прочь!

    Сарпедон

    – Праздно болтаешь, Аякс, – закричал в ответ Гектор, – лживый хвастун! Этот день несет всем вам погибель. И ты погибнешь вместе с другими! Иди же сюда, тебя поджидает мое копье, оно растерзает твое белое тело, и падешь на троянской земле, став добычей собакам и птицам! И, не дожидаясь ответа, он ударил Аякса копьем.

    Аякс

    Он поразил меня в грудь, но не суждено мне было умереть там. Медный наконечник вонзился туда, где пересекались два толстых ремня из кожи, украшенной серебром: один от щита, а другой от меча, туда и пришелся удар. Тогда я наклонился, поднял с земли острый камень и, прежде чем Гектор успел укрыться среди своих воинов, изо всей силы метнул в него.

    Сарпедон>

    Камень кубарем закрутился в воздухе и ударил Гектора прямо в грудь поверх щита. Приамид рухнул на землю, как сокрушенный ударом молнии дуб. Вопль, раздался вопль – и это был вопль ахейцев, что полетели к Гектору, желая завладеть его телом.

    Сарпедон

    Но ни одному из них не удалось причинить ему вред, мы все его защищали: Полидамас, Эней, Главк, Агенор и многие другие плотной стеной сомкнули щиты вокруг Гектора. Затем я поднял его и вынес из битвы. Я добежал до стены, пересек ров и остановился лишь у его колесницы. Мы положили на нее Гектора, и возница погнал коней к долине. Подскакав к реке, мы встали. Гектор тяжко стонал. Мы положили его на землю и оросили ему лицо водой. Открыв глаза, он поднялся на колени, изо рта его хлынула черная кровь. Затем он опрокинулся на спину, и тьма снова покрыла его взор.

    Аякс

    Увидев, что они увозят его, я понял: пора наступать. Я бросился вперед, все остальные за мной. Эта была неистовая схватка. Не так громко волны морские бьются о скалы под порывами бурного зимнего ветра. Не так громко трещит огонь, когда, вспыхнув в горной лощине, жадно пожирает лес. Не так громко воет буря в кронах высоких дубов. Не так громко, как кричали враги, устремляясь один на другого. Первым смертельную рану получил Сатний, сын Энопа; Полидамас убил Профоенора, копьем пронзив ему плечо. Я умертвил Архелоха, одним ударом снеся ему голову; Акамас поразил Промаха, мстя за него, Пенелей ударил Илионея копьем прямо в глаз, и, пройдя череп насквозь, копье вышло наружу, выхватил меч Пенелей и отрубил несчастному голову, а потом поднял копье с надетой на него головой врага и закричал: – Троянцы, известите родителей Илионея, пусть оплачут любимого сына, ведь живым его не увидят! Троянцы содрогнул