Они стреляли так часто. Нужно повернуть голову и посмотреть. Теперь это сделать удобнее, потому что еще тогда, когда я, очнувшись, видел травку и муравья, п..
- Но зато ваш храбрый Коултер - сам целая батарея. Теперь нельзя уже было не почувствовать иронии. Это разозлило..
22 Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану. 23 Женатый повеса воробью подобен...
Русские читатели уже хорошо знакомы с творчеством Алессандро Барикко — одного из самых популярных и самых загадочных писателей Италии. Театральные, лиричные поэзы — "Шелк" и "Море-океан", эмоциональная, условная и кровавая история повести "Без крови", виртуальная призрачность и усложненность "City"… Можно подумать, что эти тексты написаны разными авторами — если бы не особенное построение фразы, отзывающейся эхом в бесконечность… С "Замков гнева" началась история литературного успеха Барикко. Редкий случай — дебютный роман так и остался лучшим. Барикко удалось избежать последующей декларативности, удалось избежать лексики мелодраматических театральных монологов… Как, например, в "Море-океане": "чтобы наполниться истиной, нам пришлось умереть. Почему? Не потому ли, что истина постигается только в тисках отчаяния?" И в то же время, в "Замках гневa" немало фраз, которые можно трактовать как буквально, так и метафорически. В "Замках гнева" Барикко удалось то, что так и не получилось у одного из персонажей этого романа — "поймать" "ноту, которой не существует" ("не до, не си-бемоль, не ля-диез, где-то между"), у его по-ивесовски «получилось соединить несколько оркестров, одновременно играющих разные мелодии». Перед нами редкое сочетание метаромана с романом-стихотворением, философичности — с обнаженной чувственностью, воздухонепроницаемой элитарности — с гротескной машинерией, эксцентричности, чуть ли не истерической — с хрупкостью основной метафоры — стеклянного дворца. Впрочем, последнее сочетание — вовсе не парадоксально. Оно определяется движением текста Барикко — движением романа-катастрофы, заканчивающегося торжеством посредственности, сумерками богов, пожаром и сумасшествием… Ницше, не названный по имени, ест дерьмо в бедламе… Разбивается "хрустальный шар" чудаков, мечта, спасающая их от реального мира и смерти. "Замки гнева" — страшный, безнадежный роман. Но при этом удивительно красивый — по-другому Барикко писать не умеет. Футуристическая красота бога машины, красота паровоза, превращенного в памятник самому себе (бретоновский паровоз, застывший в тропическом лесу, паровоз Де Кирико, вылетающий из камина) соединяется с красотой женщины ("прекраснее лица которой никто никогда ничего не видел"), с красотой стекла, открывающего и защищающего одновременно. Барикко выбирает притягательность загадки, на которую нет ответа. Мы не знаем, что в черном ящике, но мы всегда любим такие истории. "Особенно его восхищала эта чудесная способность: столь долго описывать предмет, название которого напрямую не упоминалось". Так, в синкопическом ритме одной из глав, организованной как лабиринт голосов, образов и звуков, мелькнет какое-нибудь: "Конечно, он любил ее. Иначе зачем бы ему было убивать ее? Да еще таким способом"… И лишь через много страниц отзовется эхом сюжета. Реальные события перемежаются у Барикко с вымышленными, грезы — с трактатом и монологом. Так, прототип Гектора Горо — архитектор и садовод Джозеф Пакстон — создатель лондонского "Кристалл-Паласа", действительно полностью сгоревшего в 1936 году. "Титаник" прозрачно назван "Атласом"… Возможно, сну девушки с "Атласа" (в заключительной главе, обращающей к началу романа) мы и обязаны "Замками гнева". "Замки гнева" — портрет романтического произведения, романтической культуры. Как и другие тексты Барикко, это энциклопедия странностей — будь-то утопические идеи или единственная любовь как тема всей жизни. Будь-то стеклянный дворец или невозможное строительство железной дороги, вечная память о погибшем возлюбленном или необъяснимое самоубийство. Герои Барикко пишут картины белой краской, трудятся над "Энциклопедиями пределов" или "Энциклопедиями известных людей", которые никогда не будут закончены, пишут письма женщине, которую никогда не встретят… Большая поэма любви, неостановимое головокружение… Маятником возвращаются темы — железной дороги, стекла, музыки, Америки, и мы не можем не замечать эти музыкальные, а не смысловые переходы, эту выпуклость ритма, — еще одного "средства спасения", еще одного способа бегства... Если в "City" герой обретает свой ковчег в мире симулякров, то "Замки гнева" — это грядущий потоп, который никого не пощадит. Про стеклянный дворец, выгоревший дотла, я читала всего за день до пожаров в Москве и родном Новосибирске… Про мятежные, калечащие поезда — сразу после 11 марта… Укроет ли нас уютный мир романа, спасет ли?.. Последняя утопия — утопия книги… "Единственная и самая надежная защита от всякого страха — это книга, открытая на первой странице".
Тем временем:
... Мы долго отстреливались. Наших матросов убили; я, тяжело раненный в плечо, был найден на дне катера, взят в плен и отвезен в Стамбул. Во мне, хотя переодетом в албанский наряд, угадали русского моряка и сперва очень ухаживали за мной, очевидно, рассчитывая на хороший выкуп. "Ну, как дознаются, - думал я, - что их пленник тот самый лейтенант Концов, от брандскугеля которого зажегся и взлетел на воздух под Чесмой их главный адмиральский корабль? что станется тогда со мной?"
2
Я пробыл в плену около двух лет. Настал 1775 год. Вначале меня держали взаперти, в какой-то пристройке Эдикуля, семибашенного замка, потом в цепях, при одной из трехсот стамбульских мечетей. Дошел ли туда, на самом деле, слух, что в числе пленных у них находится Концов, или турки, потеряв надежду на мой выкуп, решили воспользоваться моими сведениями и способностями, - только они затеяли склонить меня к исламу. Мечеть, где я содержался, была на берегу Босфора. Из-за железной оконной решетки виднелось море. Лодки сновали у берега. Навещавший меня мулла был родом славянин, болгарин из Габрова. Мы друг друга вскоре стали понимать без труда... Он начал стороной наставлять меня в турецкой вере; хвалил мусульманские обычаи, нравы, превозносил могущество и славу падишаха. Возмущенный этим, я упорно молчал, потом стал спорить. Чтобы расположить меня к себе и к вере, которую он так хвалил, мулла исхлопотал мне лучшее помещение и продовольствие. Меня перевели в нижнюю часть мечети, при которой он состоял, начали давать мне табак, всякие сласти и вино. Цепей с меня, однако, не снимали. Сам вероотступник, учитель мой, по закону Магомета, не пил, но усердно соблазнял меня и манил: - Прими ислам, будет тебе вот как хорошо, цепи снимут, смотри, сколько кораблей; поступишь на службу, будешь у нас капитаном-пашой... Я лежал на циновке, не дотрагиваясь до предлагаемых соблазнов и почти не слушая его. Моим мыслям представлялась брошенная родина...
