- Дождит. - Он огляделся. - Дождь или еще чего. - Когда ты закончил Уортонскую Бизнес-Школу, - сказала она...
нь, как молодость, живой VII Клянусь полночною звездой, Лучом заката и востока, Властитель Персии златой И ни единый царь земной Не целовал такого ока; Гарема брызжущий фонтан Н..
Читая щемяще-лиричную прозу Алессандро Барикко, чувствуешь себя ребенком с той светлой доверчивостью, глупыми капризами, и верой в драму Красной Шапочки и ее пирожков в корзинке. Возвращается что-то утерянное, что-то раскиданное нами по площадям и проспектам, что-то оставленное на скамейке в городском парке или украденное в давке общественного транспорта. Возвращается что-то необычайно важное из детства. Как коробочка со стеклышками, закопанная под песочницей в детском саду, или любимый розовый хомяк по кличке Профессор, посаженный в цветную рукавицу, чтоб не мерз зимой на прогулке по Бастионной горке. Но самое главное - возвращается вера в черные буквы на белом листе. Возможно, именно она, эта вера, и была оставлена в том парке или украдена в трамвае номер семь на прошлое Рождество, или даже посажена в вязаную варежку, и смешно перебирала лапами, пытаясь высунуть на мороз мокрый розовый нос.
В какой-то момент я поняла, что буквы перестали складываться в чудесные истории, как это было раньше. Я перестала узнавать героев книг, я перестала в них верить. Любимые авторы то орали мне над ухом в мегафон, то подкладывали на стул лягушку, а иные даже показывали голую попу пассажирам проезжавшей неподалеку электрички или прыгали на пружинной кровати в местном наркодиспансере. Любовь от этого, правда, не проходила. Укрепленная черным рижским бальзамом и запахом новой книжки, она лишь в ожидании чего-то лучшего лущила огромные тыквенные семечки, бредя по юрмальскому побережью и чертя на песке у воды неприличные китайские иероглифы.
Барикко - автор, который рассказывает. Без всяких голых поп и электричек ему удается создать удивительные истории, в героев которых веришь, пейзажи которых видишь, а запахи чувствуешь.
Его произведение "Море- океан" тяжело пересказать, да и не нужно. Формально оно о том, как в заброшенной таверне "Альмайер" встречаются абсолютно разные люди со своим прошлым, со своими тайнами, со своими мечтами и желаниями. Это книга о море, мечтах, страхе и конечно же любви, как же без нее, старушки.
Oceano mare, друзья мои. Приятного чтения!
P.S.А тот хомячок из вязаной рукавицы оказался необычайно строптив и удрал из квартиры в открытый мир искать счастья.
Тем временем:
... Я упоминаю о них только потому, что так было. Я обогнул пятна крови, пересек бульвар и вошел в парк. Справа, за оголившимися кустами сирени, снежный наст был порушен. Вечерами в непроглядной тьме мы со Стефани там обнимались, ласкались, я запускал руки под ее енотовую шубку, под свитер, под юбку, мы целовались без удержу - подростки они и есть подростки. Ее енотовая шапка с хвостом сползала на затылок. Она распахивала отдающую мускусом шубу, я прижимался к ней поплотнее. На подходе к школе мне пришлось набавить шагу, чтобы проскочить до последнего звонка. Дома меня строго предупредили: никаких неприятностей с учителями, никаких вызовов к директору - не то сейчас время. Так что правил я не нарушал, хотя уроками манкировал. При том что все деньги, какие мне удавалось раздобыть, тратил в книжном магазине Хаммерсмарка. Я прочел "Манхэттенскую переправу" [роман Джона Дос Пассоса (1896-1970)], "Огромную камеру" [основанный на автобиографическом материале роман Эдуарда Э.Каммингса (1894-1962)], "Портрет художника" ["Портрет художника в юности" - роман Джеймса Джойса (1882-1941)]. Был членом Cercle Francais [французского кружка (фр.)] и Дискуссионного клуба старшеклассников. Сегодня в клубе предполагали обсудить, правильно ли поступил фон Гинденбург, поручив Гитлеру формирование нового правительства. Но теперь я не мог больше посещать заседания клуба: после школы я работал. На этом настоял отец. После уроков по дороге на работу я зашел домой перехватить кусок хлеба с висконсинским сыром и посмотреть, не проснулась ли мама. Перед смертью ей давали сильные снотворные, и с ней почти не удавалось поговорить. У ее изголовья стояла высокая квадратной формы бутылка с прозрачно-красным нембуталом. Цвет его не менялся - казалось, он никогда не замутится. Мама уже не могла сесть, чтобы ей помыли голову, и волосы ее были коротко острижены. От этого казалось, что черты ее лица заострились, губы стянулись. Дыхание у нее было хриплое, сухое, затрудненное. Шторы приподняли до половины. По их низу шли обшитые белой бахромой фестоны. Лед на улицах был грязно-серого цвета. У деревьев высились сугробы. Стволы мертвенно чернели. Ограждавшая их от зимы шершавая, точно крокодилий панцирь, кора собирала на себе всю копоть...
